Та машинально берет, и смех замолкает на ее губах. Только сейчас заметила она, что молодая женщина перед ней готовится стать матерью.
Она быстро заворачивает солонину в бумагу и сует жене бригврача, а сверху кладет ее вещички.
– Я не могу так, – шепчет жена бригврача. – Возьмите… – она пытается отдать трусики и лифчик продавщице.
– Да мы что – ироды, что ль, какие?! – гремит та. – Что у нас вовсе совести нет?! И думать на смей!..
– Спасибо… – тихо говорит жена бригврача.
Совсем без сил тащится она назад к вагону…
…В вагон только что вернулись одноглазый и артистка. Одноглазый со злобой швыряет свою рубашку на лавку.
– Не берут!..
Артистка же принесла несколько сверточков, не бог весть что: буханка хлеба, огурцы, кулечек с крупой, брусок масла. Но, конечно, все рады и этой незатейливой снеди. Разбирая по обыкновению продукты, черненькая откладывает масло, бормоча:
– Это Нине большой и Нине маленькой.
– Простите! – вдруг громким незнакомым голосом говорит артистка. – У нас еще не коммунизм. Я тоже люблю масло!
– Да разве я для себя… – растерянно лепечет черненькая.
Эта выходка так не соответствует широкой, щедрой натуре артистки, что всем становится не по себе. Наступает неловкое молчание.
И тут появляется жена бригврача. С нежным торжеством, белая от непомерного усилия, она протягивает спутникам кусок солонины.
– Дусенька, – говорит она, – не ты одна хитрая… Правда, тетя Паша, мне этого нельзя?..
Артистка вдруг разражается бурным плачем. Тетя Паша ласково обнимает ее за плечи, прижимает к себе.
– Ну ладно, ладно, успокойся!
– Я никогда не была матерью, – сквозь слезы говорит артистка, – мне вдруг так обидно стало, – все ей да ей… Я сволочь, тетя Паша!..
– Ты хорошая… Во всем этот дьявол сивый виноват… Знаешь, дедушка, – обращается она к старику, – не мутил бы народ, лучше бы сошел себе потихоньку. А то и до греха недалеко.
– Не пугай, – нагло говорит старик, – не таких видели.
– Вас серьезно просят, – подняла заплаканное лицо артистка.
Старик медленно оглядывает ее снизу вверх и задерживается взглядом на Красной звездочке.
– Не трет сосок-то?
К нему кидается человек, который все потерял.
– Не смейте оскорблять!.. – воскликнул человек, который все потерял.
Старик иронически посмотрел на него.
– Полицай! – с ненавистью говорит черненькая.
Старик буровит ее глазами.
– Нет, милая, у нас документ в порядке. На Тоболе немца не было.
– Ишь, черт лысый, с самого Тобола притащился народ грабить!
– Тебя-то, миленькая, не ограбишь, коли, до штанишек проелась.
Входит одноглазый, бросает гимнастерку:
– Не берут!
…Ночь. Трясется вагон. Поезд идет очень тихо, одолевая подъем. На своем месте зашевелилась, приподнявшись, девочка одноглазого, видимо, яркий лунный свет, льющийся в окно, согнал с нее сон. Девочка заглядывается на что-то, и глаза ее расширяются ужасом.
У печки, на мешке, сидит, раскорячившись, старик, в руке у него посверкивает нож, лунные блики скользят по лицу, по голому черепу, а челюсти равномерно чавкают, уничтожая сало. И этот залитый луной жующий призрак, видно, пробудил в девочке какие-то страшные воспоминания. Она закусывает пальцы, чтобы не закричать, и все дальше, дальше забивается в угол, ее маленькое тело трясется от страха и сдерживаемых слез. Она невольно толкает одноглазого, тот мгновенно вскакивает и видит ее искаженное ужасом лицо.
– Что с тобой?..
– Мне страшно, страшно!.. – девочка показывает пальцем на старика, – Вурдалак!..
Одноглазый успокаивает ее, гладит по голове, укладывает и закутывает одеялом.
– Никого нет, – шепчет он, – это тебе приснилось.
Девочка затихает.
Одноглазый проходит к лавке, на которой спит корреспондент, трогает его за плечо. Тот подымается.
– Надо со стариком кончать, – тихо говорит одноглазый.
– Кончать?
– Ну да! Ссадить его втихую, пока люди спят.
– Лучше бы на станции…
– Не по-фронтовому это! – зло говорит парень. – Когда еще будет станция? Не хотите, управлюсь сам. Смута от него, грязь…
Парень проходит к печке, корреспондент чуть замешкался, натягивая сапоги.
– Слушай, дед, – говорит парень старику, – ты сам сойдешь или тебе помочь?
Старик мгновенно, с легкостью, неожиданной в его крупном, старом теле, вскакивает; месяц играет на лезвии ножа в низко опущенной руке.
– Я старичок острый, – говорит он холодно, – смотри, не порежься!
– Вот что, – задумчиво говорит одноглазый, – я думал, ты просто мешочник, а ты, видать, зверь покрупнее.
– Какой есть…
И тут парень делает внезапный выпад, он бьет старика в подбородок, а когда тот невольно вскидывает руки, другим ударом вышибает у него нож.
Обхватив старика поперек тела, парень тащит его в тамбур. Старик тщетно цепляется за лавки. Парень выволакивает его на площадку, но старик вцепляется в поручни и столкнуть его нет никакой возможности.
Забрав туго набитый мешок старика, корреспондент тоже выходит в тамбур и спокойно говорит парню:
– Отпусти его…
Через голову старика он выбрасывает мешок.
Расчет верен: увидев свой мешок на земле, старик тут же бросает поручни и прыгает вниз. Он пробегает по инерции несколько шагов и брюхом падает на свое нечистое добро, словно защищая его от всего света.
Корреспондент и парень возвращаются в вагон.
– Вот и умники! – слышится голос тети Паши. – Худая трава с поля вон!
И тут они обнаруживают, что никто в вагоне не спит.
– Товарищи! – взволнованно объявляет человек, который все потерял. – Нам достались боевые трофеи! – И он подымает с пола второй, порядком опустошенный мешок старика – Сало, колбаса, хлеб!..
Одноглазый смотрит на свою дочь, лицо его выражает душевное борение. Затем он переводит взгляд на черненькую, та сухо поджала губы, на артистку – она отвернулась. На беременную женщину – та отрицательно кивает головой. Решительным движением забирает он мешок, распахивает окно и вышвыривает мешок прочь.
– Папа Коля, – говорит девочка, – ты его прогнал?
– Да маленькая, я слово такое знаю, – улыбается одноглазый.
И впрямь, словно кончилось наваждение. Все разом заговорили, а черненькая, лихо взвизгнув, завела во весь голос свой любимый «Ленинград-городок»…
И вдруг раздается страшный, долгий, внезапно оборвавшийся крик. Все замерли. И уже не крик, а стон, томительный, полный муки, донесся с лавки, где лежит жена бригврача.
– Мужчины, марш отсюда! – командует тетя Паша.
– Иди, иди, Ниночка.
Спотыкаясь о корзинки, мужчины перебираются в другой конец вагона. Вмиг откуда-то появляется простыня и скрывает роженицу. Затаив дыхание, люди прислушиваются к тому, что происходит за простыней. Но оттуда слышны лишь стоны, тяжелое хриплое дыхание и успокаивающий голос тети Паши…
– Папа Коль, а почему ей так плохо? – спрашивает девочка.
– Так ведь человек на свет производится, не кочан капусты, – серьезно говорит одноглазый. – Надо, чтобы все в аккурате было, ножки там, ручки, глазки, целая, брат, механика!
– А женщинам всегда так больно? – задумчиво спрашивает девочка.
Поразмыслив, одноглазый говорит:
– Это боль счастливая, женщины ее не боятся.
…За простыней тетя Паша и Дуся пытаются облегчить страдания жены бригврача.
– Если я ребенка его не сохраню, жить не буду… – спотыкающимся голосом произносит роженица.
– Ученый человек, а чего городишь! – сердито говорит тетя Паша. – Ты и думать об этом не смей! Которые в дороге родятся – самые счастливые люди выходят. Меня мамка в телеге родила. А нешто я несчастливая?
– Вы добрая.
– Вот я и говорю. Коль добрая, значит, счастливая.
– Кричи, кричи, громче кричи!.. – уговаривает тетя Паша.
– Не стану!..
Не выдержав, черненькая выскакивает из-за простыни и, ткнувшись головой в угол, плачет. Возле нее тут же оказывается одноглазый.
– Ну что?
Черненькая беззвучно плачет.
Выходит тетя Паша, губы сурово поджаты. Ее окружают пассажиры.
– Плохо дело, – говорит артистка, – врач нужен.
Беззвучные рыдания черненькой усиливаются.
– Где же его взять?.. – произносит кто-то растерянно.
Одноглазый поднял голову.
– Будет врач!
Черненькая смотрит на него с замирающей надеждой.
– Пошли! – говорит одноглазый парень корреспонденту и человеку, который все потерял.
Те, поняв его намерения, молча направляются к тамбуру. Парень оглядывается.
– Евдокия Петровна, – обращается он к черненькой, – в случае…если что… – взгляд его обращен к приемной дочери.
Парень устремляется к тамбуру.
– Папа Коля! – девочка кидается следом за ним.
Дуся перехватывает ее, прижимает к себе.
– Папа Коля придет… придет… слышишь, придет!.. Ты мне веришь?
– Тебе? – девочка глядит на нее глубоким, странным взглядом. – Верю.
И затихает.
В тамбуре корреспондент и человек, который все потерял, помогают одноглазому вскарабкаться на крышу. При этом от усердия человек, который все потерял, едва не попадает под колеса, но корреспондент успевает его подхватить.
Парень поднялся на крышу.
– Ждите! – кричит он товарищам и бежит по крыше в сторону далекого паровоза.
Парень бежит по крыше, добегает до конца и, чуть помедлив, перескакивает на крышу другого вагона. Бежит дальше.
На площадке одного из вагонов расхаживает знакомый нам по началу картины часовой-казах. Внезапно взгляд его узких глаз становится напряженным, как у охотника. Он видит тень поезда, ползущую по бледному, освещенному луной песчаному откосу, и странную фигуру, то бегущую, то прыгающую через пустоту.
– Стой! – орет казах. – Стрелять буду!
Голос его не слышен за шумом поезда, бегущая фигура приближается.
– Стой! – орет казах и стреляет вверх.
Тень пролетает через расщелину между вагонами, исчезает, словно человек упал, но через миг возникает снова и продолжает свой путь.