Казах лезет на крышу. Выстрел привлек внимание других часовых, и когда парень совершает очередной прыжок, мимо него проносятся пули.
Парень бежит дальше. Но сзади его уже нагоняет казах, а когда парень добегает до последнего вагона, то здесь его подстерегает направленный прямо на него ствол автомата другого часового.
– Руки вверх! – кричит казах.
– А пошел ты!.. Там женщина помирает, слышишь? Врача нужно!..
На площадке служебного вагона появляется начальник эшелона.
– Товарищ майор! – кричит одноглазый. – Я с последнего вагона. Там женщина разродиться не может!..
Парень садится на край крыши.
– Дурной голова, – ласково говорит казах, – застрелить могли!
– А что делать? – ворчит одноглазый. – Поезд ведь не остановишь!..
Резко тормозит поезд.
…В вагоне застыли люди в мучительном ожидании. И вдруг в какой-то неправдоподобной ясности из тамбура появляется небольшая, худощавая фигура молодой женщины в военной форме, с медицинской сумкой на боку.
Женщина проходит вперед, отрывисто бросает:
– Воду!.. Полотенце!.. – и скрывается за простыней.
В вагон входят одноглазый, корреспондент и человек, который все потерял. Вырвавшись от черненькой, девочка бросается к папе Коле.
– А я вовсе не боялась, – с детской хрипотцой говорит девочка – Мне тетя Дуся сказала, что ты придешь…
Стучат колеса. Трясется вагон. Простыня то вздувается парусом, то бессильно опадает. И внезапно раздается новый, не слышанный пассажирами крик, странный, словно по ту сторону, крик новорожденного.
Простыня отдернулась, и пассажиры видят тетю Пашу, держащую на руках ребенка…
– Девочка!.. – будто о каком-то чуде, говорит артистка.
…Утро. Вагон отмечен особой чистотой и прибранностью, вызванными, с одной стороны, появлением в нем новой гражданки, с другой – скорым окончанием путешествия.
У окна стоят черненькая и одноглазый парень.
– Не могу я, Николай Петрович, – с болью говорит черненькая. – Привязалась я к вам, это верно, а без Ниночки уж и не знаю, как теперь буду… Да не так мне все ожидалось… Думала, придет оно, и прямо в грудь мне ударит, чтоб ни раздумья, ни выбора, как в воду с берега!
Парень понурил голову. Незаметно подходит девочка и внимательно слушает.
– А как же мы-то без вас?
– А вы себе другую девушку найдете, красивше и лучше меня… Ну, Ниночка – маленькая, привыкнет, что я ей?.
– Борисоглебск!.. – слышится чей-то голос…
…Поезд причалил к платформе. Выходят пассажиры. Первой, гордо держа пакет с младенцем, появляется черненькая, за ней, поддерживаемая тетей Пашей, осторожно спускается молодая мать; человек, который, кажется, уже не все потерял, тащит аккордеон артистки, замыкают шествие одноглазый с дочерью и корреспондент.
Усадив свою подругу на скамейку и передав ребенка тете Паше, черненькая бежит в билетную кассу. Одноглазый парень быстро говорит дочери:
– Обожди меня тут! – и тоже устремляется в здание вокзала.
– «Пирог с хлебом», – читает девочка объявление, вывешенное над ларьком. – Дяда Сережа, чего это?
– Не знаю, – говорит корреспондент, – какое-то новое, удивительное изобретение войны. Попробуем?
Он покупает два куска «пирога с хлебом».
– А вкусно! – замечает корреспондент.
Девочка кивает, уплетая пирог.
Одноглазый и черненькая приближаются к выходным дверям вокзала.
– Может, напишете, Евдокия Петровна? – спрашивает одноглазый.
– Да, да… – кивает черненькая, отводя глаза. Видимо, ей тоже тяжела эта, ею же решенная, разлука.
– Не поминайте лихом, Николай Петрович!.. – И будто боясь, что она не выдержит, черненькая почти бегом устремляется прочь от парня.
– Мама! Куда ты? – настигает ее отчаянный крик.
Черненькая замерла на всем бегу и шатнулась, как будто от удара в грудь. Она даже невольно поднесла руку к сердцу, куда сладкой болью проникли эти слова.
А девочка подбежала к ней, ухватила за платье своими маленькими руками.
– Ты нас бросаешь, мама? – с прежней, недетской интонацией говорит она.
У черненькой хлынули слезы.
– Разве мамы бросают своих дочек? – говорит она – Я вернусь, очень скоро вернусь!..
– Это правда? – тихо спрашивает, подходя, одноглазый.
– Детей нельзя обманывать, Николай Петрович! – сквозь слезы улыбается черненькая.
Они прощаются, и парень уходит об руку с приемной дочерью через рельсы к темным липам, высаженным по краю дороги, убегающей вдаль.
Черненькая подходит к жене бригврача.
– Ты плачешь, Дусенька?
– Как же не плакать? – знакомым баском отвечает черненькая. – Сроду с парнем не поцеловалась, и пожалуйста – уже жена и мать!..
– Поезд на Москву отходит с третьей платформы! – звучит голос вокзального диктора.
Пассажиры спешат на посадку.
И снова почетный эскорт сопровождает молодую мать. Впереди – черненькая с младенцем, затем тетя Паша с вещами, корреспондент бережно, под руку, ведет Нину Ивановну.
И люди, спешившие на посадку, почтительно расступаются перед Матерью…
…Корреспондент и Лена сидят на скамейке близ станции Бекетовка.
– Замечательные люди – ваши спутники! – от души говорит Лена.
– Обычные люди, – пожимает плечами Сергеев, – каких мы постоянно видим вокруг себя.
Лена делает чуть заметную гримасу, выражающую сомнения в последних словах Сергеева.
– Ну а что с ними сталось?
– Каждый ушел в свою даль, в свою жизнь… Впрочем, я кое-что знаю о судьбе женщины, которую называли Ниной Ивановной. Она работала в госпитале и училась, кончила медицинский институт, воспитала дочь. Пережив сама так много страшного и горестного, она охраняла дочь от всего трудного, больного, печального, даже от воспоминаний о войне. Девочка выросла, полная доброго порыва, но слабодушная, избалованная опекой. И в первом же малом жизненном испытании она погнулась…
По мере того как он говорит, лицо Лены разительно меняется, наконец-то понимает она, о ком рассказывал корреспондент.
– И вы решили ее выпрямить? – с дрожащими от боли и гнева губами перебивает Лена. – Но кто дал вам право рассказывать мне все это, вмешиваться в мою жизнь?!
– Ваша мать, – просто отвечает корреспондент. – Она узнала, что я здесь, и прислала мне письмо. Только не поздно ли? Ведь вы уже в пути… – Он встает со скамейки.
И тут Лена с неясной и странной улыбкой сквозь слезы протягивает руку и заставляет Сергеева снова сесть.
Они смотрят друг на друга, тем и должен кончиться фильм: двумя прекрасными человеческими лицами.
Одно – юное, другое – тронутое годами; одно – прозревшее в печали и радости, другое – в добром понимании, что просьба далекого друга все-таки не опоздала.
Стюардесса
Литературный сценарий
(2-й вариант)
Через летное поле на посадку движется малая толпа пассажиров. Отставая от них, неторопливо шагает средних лет, седоватый человек в одежде охотника; водонепроницаемый комбинезон поверх ватного костюма, стянутый широким ремнем по талии, подвернутые ниже колен высокие резиновые сапоги; за спиной туго набитый рюкзак, за плечом – ружье в толстом кожаном чехле. Посадка происходит как бы на задворках большого аэродрома. Вдалеке виднеются мощные реактивные и турбовинтовые самолеты, сотрясающие воздух гулом своих могучих моторов, но этот рейс явно непарадный…
Мы слышим голос охотника, от лица которого ведется повествование:
– Меня все друзья уговаривали: брось ты Подмосковье, тут на каждую утку по десять стволов. Поезжай на Север, вот где охота! Наконец-то я собрался. Место мне подсказали дальнее, глухое, но удобное – самолетом чуть не до самого шалаша…
Охотник приближается к самолету. Здесь уже идет посадка Охотник (рассуждает про себя):
– Неужели это ИЛ-14? Такой маленький, игрушечный!.. А давно ли я летал на нем и в Среднюю Азию, и на Урал, и в Прибалтику, и на Кавказ? Все-таки давно, лет десять назад, если не больше. А народу – будь здоров! Я-то думал, что окажусь единственным пассажиром. Вот тебе и глухомань!
Один за другим пассажиры подымаются по тралу на борт: худенькая беременная женщина и другая женщина с двумя детьми, дородный, холеный, сановного вида человек с роскошным портфелем, юноша-ненец с плоским, широконосым, любознательным лицом и черными, как вакса, прямыми волосами, старый ненец в меховой ушастой шапке, молодые русские парни рабочего вида, старик с бородкой, похожий на врача.
Восточный человек, уже начавший взбираться по трапу, вдруг заметил, что к самолету подвезли багаж. Он сразу спрыгнул вниз, подбежал к автокару, нашел свои вместительные чемоданы и ласково погладил их по дерматиновым бокам, словно призывая к терпению и бодрости.
– Чего, папаша, беспокоитесь? – задрал его молодой автокарщик. – Нешто стекло везете или хрусталь?
– Цветы… хризантемы… – нежно ответил восточный человек.
– «Отцвели уж давно хризантемы»!.. – запел автокарщик.
– У кого отцвели, у кого зацвели. На Севере хризантемы не цветут.
– Понятно, папаша. Там зато цветут рыночные цены на цветы.
– При чем тут цены? – слегка обиделся восточный человек. – Не хочешь – не покупай, никто не заставляет.
– Нехорошо, папаша, использовать временные затруднения на цветочном фронте! – издевается автокарщик.
Восточный человек пренебрежительно фыркнул и поднялся по трапу. Охотник, наблюдавший его перепалку с автокарщиком, поднялся за ним следом. Пассажиры устраиваются на долгий путь: закидывают пальто и ручную кладь в сетку, усаживаются поудобнее, регулируя наклон кресел, о чем-то спрашивают друг друга, но не слышат ни словечка, поскольку сейчас идет опробование моторов, и все звуки тонут в надсадном гуле.
Охотник освободился от рюкзака и ружья и занял место в хвосте самолета.
Моторы стихли. Из рубки появилась высокая девушка в светлом пыльнике и синей пилотке, косовато сидевшей на желтых волосах.