Вошел мой заместитель, Вячеслав Николаевич Лебедев. Когда боролись с излишествами, мы с ним объединили наши кабинеты. Вздорный старик, болтлив и волосы красит.
— Марья Владимировна, вы сегодня ослепительны!
Он поцеловал мне руку. Обычно он этого не делает.
— Острижена, причесана — только и всего.
— Нет, не говорите. Все-таки наша старая гвардия…
…Да, старая гвардия. Я представила себе, как он крадучись проникает в такой вот вчерашний закуток за фанерной перегородкой и как там атлетический Руслан накладывает ему краску… Брр!.. А в сущности, почему? А если бы он был женщиной?
— Как со сметой на лабораторию? — сухо спросила я.
— Не утверждают.
Ну, я так и знала. Если хочешь нарваться на отказ, достаточно поручить дело Лебедеву. При виде такого человека у каждого возникает желание дать ему коленкой под зад.
— Что же они говорят?
— Надо пересмотреть заявку на импортное оборудование, на пятьдесят процентов заменить отечественным.
— А вы им говорили, что отечественного оборудования этой номенклатуры нет в природе?
— Говорят, производство осваивается.
— Осваивается! Когда же это будет?
Вот и работай с такими помощниками. Я закурила и стала просматривать смету. Он нервно отмахивался от дыма.
— Зачем вы курите? Грубо, неженственно…
— Зато вы слишком женственны.
Сказала и сразу пожалела. Он даже побледнел.
— Марья Владимировна, с вами иногда бывает очень трудно работать.
— Извините меня, Вячеслав Николаевич.
Нет, надулся старик. Нашел благовидный предлог и вышел.
…Помню, моя няня когда-то говорила мне: «Эх, Марья, язык-то у тебя впереди разума рыщет». Так и осталось…
Смерть не люблю, когда на меня обижаются, прямо заболеваю. Вот и сейчас отсутствие Лебедева сковывало меня по рукам и ногам. Ну куда он пошел? Шатается где-нибудь по коридорам, бледный, расстроенный, или разговорился с кем-то и жалуется. А ему: «Ну чего вы хотите? Баба есть баба».
Вошла Галя, конфузливо пряча глаза:
— Марья Владимировна…
— Опять что-то забыли?
— Нет, Марья Владимировна, у меня к вам просьба. Можно мне в город съездить, ненадолго?
— Володя?
— Нет, как вы можете даже подумать! Совсем не Володя.
— Ну а что, если не секрет?
— В ГУМе безразмерные дают.
— Ладно, поезжайте, раз такой случай.
…Сколько я себе помню, всегда в дефиците были какие-нибудь чулки. Когда-то — фильдекосовые, фильдеперсовые. Потом — капрон. Теперь — безразмерные. Во время войны — всякие.
— Марья Владимировна, может быть, и вам взять?
— Ни в коем случае.
— Так я поеду тогда…
— Поезжайте, только сразу.
Эх, некстати! Помощи от нее никакой, но именно сегодня мне хотелось иметь человека на телефоне. Мне надо было подумать. Естественная потребность человека — иногда подумать.
В сущности, я уже давно не занимаюсь научной работой. Когда мне навязывали институт, я так и знала, что с наукой придется покончить, так им и сказала. «Да что вы, Марья Владимировна, мы вам обеспечим все условия, дадим крепкого заместителя». Вот он, мой крепкий заместитель, надулся теперь — хоть бы ненадолго.
Если считать в абсолютном, астрономическом времени, то я, пожалуй, и не так уж страшно занята, могла бы урвать часок-два для науки. Не выходит. Научная задача требует себе все внимание, а оно у меня разворовано, раздергано на клочки. Вот, например, на выборку: нет фанеры для перегородок. У инженера Скурихина обнаружено две жены. Милиционеры просят сделать доклад о современных проблемах кибернетики. В недельный срок предложено снести гараж, а куда машины дену?
Рваное внимание, рваное время. Может быть, его не так уж мало, но оно не достается мне одним куском. Только настроишься — посетитель. К Лебедеву отсылать бесполезно — все равно отфутболит обратно. Раньше мне казалось: вот-вот дела в институте наладятся, и я получу свой большой кусок времени. Потом стало ясно, что это утопия. Большого куска времени у меня так и не будет.
И, как назло, сегодня передо мной начала маячить моя давнишняя знакомая задача, вековечный друг и враг мой, которая смеется надо мной уже лет восемь.
Начать с того, что она приснилась мне во сне. Конечно, снилась мне ерунда, но, проснувшись и перебирая в уме приснившееся, я как будто надумала какой-то новый путь, не такой идиотский, как все прежние. Надо было попробовать. И поэтому сегодня мне позарез нужен был целый кусок времени. Не тут-то было. Телефон звонил, как припадочный. Я пыталась работать, время от времени поднимая трубку и отвечая на звонки. И как будто что-то начало получаться… Неужели?
В дверь постучали. Просунула голову девушка из экспедиции.
— Марья Владимировна, вы меня извините… Гали нет, а у меня для вас один документ, сказали, что очень срочный.
— Ну, давайте.
Я взяла документ.
«21 мая 1961 года в 22.00 на улице Горького задержан гражданин Попов Михаил Николаевич в невменяемом состоянии, являющийся, по его заявлению, сотрудником-лаборантом Института счетных машин. Будучи помещен в отделение милиции, гражданин Попов оправлялся на стенку и мимо…»
— Хорошо, я разберусь, — сказала я.
Девушка ушла. Я снова попыталась сосредоточиться. Забрезжил какой-то просвет. И снова телефон. Черт бы тебя взял, эпилептик проклятый! Я взяла трубку:
— Слушаю.
— Девушка, — сказал самоуверенный голос, — а ну-ка, давайте сюда Лебедева, да поскорее.
— Послушайте, вы, — сказала я, — прежде чем называть кого-нибудь «девушка», узнайте, девушка ли она.
— Чего-чего? — спросил он.
— Ничего, — злорадно ответила я. — С вами говорит директор института профессор Ковалева, и могу вас уверить, что я не девушка.
Голос как-то забулькал. Я положила трубку. Через минуту снова звонок. Звонили долго, требовательно. Я не подходила. Извиниться хочет, нахал. Пусть побеспокоится.
…А все-таки зря я его так. Ни в чем он особенно не виноват. А главное, важно так: «Директор института, профессор Ковалева». Старая дура. Старая тщеславная дура. И когда только станешь умнее? «Остригусь и начну». Остриглась, но не начала.
После этого звонка я присмирела, скромно сидела у телефона, вежливо говорила: «Марьи Владимировны нет. А что ей передать?», записывала сообщения, — словом, была той идеальной секретаршей, какой хотела бы видеть Галю. Кстати, Галя так и не пришла, Лебедев тоже. Хуже было с посетителями. Им-то нельзя было сказать: «Марьи Владимировны нет», — и у каждого было свое дело, липкое, как изоляционная лента. Время было совсем рваное, но все-таки я работала, писала, вцепившись свободной рукой в волосы, курила, комкала бумагу, зачеркивала, снова писала… Вот уже и звонки прекратились — вечер. Когда я очнулась, было десять часов. У меня получилось.
Я еще раз проверила выкладки. Все так. Боже мой, ради таких минут, может быть, стоит жить…
Я прожила долгую жизнь и могу авторитетно заявить: ничто, ни любовь, ни материнство, — словом, ничто на свете не дает такого счастья, как эти вот минуты.
Со всем тем я опять забыла пообедать.
Я запечатала сейф и спустилась в вестибюль. Все уже давно ушли, и гардеробщица, и сотрудники. Мой плащ, довольно обшарпанный, висел — один как перст. Я остановилась против зеркала. Хороша, нечего сказать. Лицо бледное, старое, под глазами темно. От вчерашней прически, разбросанной ветром, следа не осталось. Здесь, похоже, хозяйничал не ветер, а стадо обезьян.
Я оделась и пошла домой. Быстрый дождик отстукивал чечетку по новеньким листьям. И всегда-то я забрызгиваю чулки сзади.
Да, черт меня дернул остричься. Забот прибавилось. Раньше было просто: заколола волосы шпильками — и все. А теперь… В первый же раз, когда я вымыла голову и легла спать, утром оказалось, что у меня не волосы, а куриное перо. Словно подушку распороли.
Я позвонила Виталию.
— Виталий, у меня что-то случилось с головой. Волосы встали дыбом.
— Голову мыли? — строго спросил Виталий.
— Конечно, мыла. А вы думали, что я уже никогда не буду голову мыть?
— Можно мыть и мыть. Волос требует ухода. Можно применять яичный желток…
— Простите, мне некогда слушать, Виталий, у меня сегодня доклад в министерстве, а с такой головой…
— Приезжайте, я вас обслужу.
Так я отыскала Виталия в его старой точке и стала ездить к нему почти каждую неделю. Точка была небольшая, небойкая, без длинных очередей и зеркальных витрин, с двумя просиженными креслами в затрапезном дамском зале.
Рядом с Виталием работал только один мастер — старик Моисей Борисович с дрожащими руками и кивающей головой. Как только он ухитрялся этими своими руками работать? А работал, и превосходно. Правда, холодную завивку он не любил. Его специальностью были щипцы.
— Щипцы — это вещь, — говорил он. — Вы тратите время, но вы имеете эффект.
Ходили к нему «на щипцы» несколько старых дам. Мне они нравились — седые, строгие, несдающиеся. Особенно хороша была одна — с черными ясными глазами, гордым профилем и густыми, тяжелыми голубыми сединами. Когда она их распускала, голубой плащ ложился на спинку кресла. Она сидела прямо-прямо и не отрываясь глядела в зеркало, плотно сжав небольшой бледный рот. Какая, должно быть, была красавица! А Моисей Борисович хлопотал щипцами, вращал их за ручку, приближал к губам, снова вращал и наконец решительно погружал в голубые волосы, выделывая точную, стерильно правильную волну. И все время кивал головой, словно соглашался, соглашался…
— А вы умеете щипцами? — спросила я как-то Виталия.
— Отчего же? Мы в школе все виды операций проходили: ондюляция, укладка феном, вертикальная завивка… Только для нашего времени это все не соответствует. Наше время требует крупные бигуди, владение бритвой и щеткой, форму головы. Мастер, если он уважает себя, должен знать все особенности головы клиентки. Если у клиентки уплощенная форма головы, мастер должен предложить ей такую прическу, чтобы эта уплощенность скрадывалась. Бывает, что голова у клиентки необыкновенно велика или шея короткая, это все необходимо учесть и ликвидировать с помощью прически. Если бы у меня была жилплощадь, я бы развернул работу по своей специальности, но я лишен всяких условий.