— Это я понимаю, — сказал Виталий.
— Ну вот и хорошо.
Снова помолчали, на этот раз подольше, и наконец он заговорил:
— Марья Владимировна, вы мне очень понятно рассказали признаки, и теперь я вполне уяснил, что в таком понимании я Галю не люблю.
— Ну как, поговорили? — встретила меня Галя.
— Поговорила.
Тут бы Гале спросить: «Ну и как?» Но она спрашивать не стала, и так все поняла. Чуткая девочка моя Галя!
Эх, горе женское! И всегда-то одинаковое, и ничем ему не помочь…
В середине зимы заболел и умер Моисей Борисович, и кресло рядом с Виталием опустело. Жалко, хороший был старик… Некоторое время продолжали еще его спрашивать по телефону — наверное, те красивые старухи с голубыми волосами, — а потом и эта ниточка оборвалась, и о старом мастере все забыли.
А к весне над соседним креслом появилась новая фигура — женщина-мастер по имени Люба. Крупная, тяжелая, как битюг, с вытравленными перекисью нахальными волосами. Она сразу невзлюбила Виталия. Еще бы! Никто не хотел к ней, все к нему. Когда Виталий работал, она с показным равнодушием обтачивала пилкой свои ярко-лиловые ногти и пела: «Тирли-тирли». Иногда подходила к ожидающим и как бы невзначай бросала:
— Обслужимся, девочки? Э?
— Нет, мы уж подождем.
Ей доставались большей частью «перворазницы» — деревенские женщины с белыми морщинами на коричневых лицах, которые застенчиво вынимали из волос цветной пластмассовый гребень и спрашивали: «А на шесть месяцев у вас делают?..» Люба обслуживала их брезгливо, червяком поджав ядовито-красные губы.
Меня она тоже невзлюбила. Я, например, всегда с ней здоровалась, а она не отвечала. Как-то раз я задержалась, переводя Виталию английский журнал, и слышала, как она сказала кассирше:
— У самой дети взрослые, скоро внуки, а она — с мальчишкой. И думает, что интересная: фы-фы, а никакой интересности нет, одна полнота.
А Виталий начинал нервничать, все чаще обходился невежливо с осаждавшими его дамами, говорил: «Я один, вас много…»
И вот однажды, придя в парикмахерскую, я застала его плачущим. Если можно плакать сухо, то он именно это и делал. Он судорожно прибирал у себя на столе и плакал беззвучно и зло, хлопая ресницами. Эх, дети… Тогда одна, теперь другой. Я подошла.
— Марья Владимировна, вы меня извините, я вас не могу обслужить.
— Что случилось, Виталий?
— Ничего особенного не случилось, только я должен сейчас уйти домой.
— Ну что же все-таки с вами? Не отпущу вас, пока не скажете.
— Я должен был это предвидеть.
— Что предвидеть? Ну-ка, сядьте, Виталий, и расскажите мне все как есть.
Он сел.
— Марья Владимировна, я так и знал, что они не дадут мне спокойно работать.
— Кто «они»? Люба?
— Да и Люба, и другие нашлись, солидарные с ней, мастера из мужского зала, и кассирша Алевтина Петровна. Я им давно раздражаю нервную систему своей работой. Ко мне клиентура ходит, я позволяю себе тратить много времени на операцию, план страдает, меня опять-таки к телефону нужно звать — все это озлобляет их против меня. Кроме того, имеется много желающих. Я просто не способен обслуживать всех желающих, мне это неинтересно даже экономически. Зачем это я буду причесывать каждую клиентку — она приходит в год два раза: на май и на ноябрьскую, от силы на Новый год. Выбирая себе клиентуру, я всегда смотрю, могу ли я в данном случае почерпнуть для своего развития, а не то чтобы обслуживать сплошь и каждую. Они обижаются, пишут в жалобную книгу. На меня уже скопилось несколько жалоб, но мне это безразлично, поскольку меня интересует работа, и только работа.
— Ну а что же вас сегодня так расстроило?
— Произошел такой случай: они выкрали у меня из кармана записную книжку, где записаны адреса и телефоны клиенток, и эту книжку передали в профсоюзную организацию для разбора дела.
— Какого дела? Разве вам нельзя записывать любые адреса, какие вам вздумается?
— Конечно, формально можно, но фактически эти женские адреса показывают, что я имею свою клиентуру, а это строго запрещено. Я должен работать всех одинаково и давать план. Я себя до этого не допускаю, так как, давая план, я невольно буду скатываться в сторону халтурной работы. Сейчас, например, модная линия требует челочки. Эту челочку надо продумать, у меня на одну эту челочку больше уйдет, чем на целый перманент. В существующие нормы это не укладывается. Вот они, опираясь на все эти факты — записная книжка, жалобы, невыполнение плана, — собираются раздуть против меня целое дело.
— Подумаем, Виталий, нельзя ли вам как-нибудь помочь?
— Я уже думал, и помочь мне трудно. Дело в том, что у нас довольно бездарная директриса — грубости, оскорбления мастеров, буквально мат. К тому же Матюнин против меня.
— Кто это еще Матюнин?
— Это заведующий сектором парикмахерских нашего управления культурно-бытового обслуживания.
— А за что же он против вас?
— За мои выступления. Тут меня выдвинули секретарем комсомольской организации по району. Я не отказался, несмотря на отсутствие времени. Я должен выдвигаться в своем развитии, получать авторитет. Авторитет у меня не такой уж маленький, но и не очень большой, средний. Так вот, на комсомольском собрании я выступил и стал заострять вопрос. Говорю, говорю, заостряю…
— Какой же вы вопрос заостряли?
— Насчет амортизации инструмента. Говорю: «Когда будет возбужден вопрос о безобразиях выплаты компенсации за амортизацию инструмента?» Так и сказал и этим очень выиграл в своем авторитете. Матюнину это, конечно, не понравилось, он сам заинтересован в том, чтобы амортизацию не выплачивать.
— Почему заинтересован?
— Он имеет от этой недоплаты прямую выгоду.
— Крадет, что ли?
— Не так чтобы буквально крадет, но пользуется.
— Неужели с этим нельзя ничего сделать?
— Очень трудно. Эти предприятия культурно-бытового обслуживания, грубо говоря, тащатся за хвостом у государства. А они, Матюнин и такие же, как он, пользуются тем, что до сих пор государству в своем движении некогда было навести в этом деле законность. Взять, скажем, расход материалов. Существует определенная норма на операцию. Тут недодал, тут заменил, а некоторые ухитряются пускать в ход вторично, и это все деньги. А еще я позволил себе заострить вопрос о культуре обслуживания. Лучше плохо обслужиться у культурного мастера с хорошей внешностью, чем то же плохое обслуживание иметь плюс хамство. Это возбудило против меня тех мастеров, которые еще не овладели культурой обслуживания…
— Послушайте, Виталий, — сказала я, — а что, если я ему позвоню?
— Кому?
— Да Матюнину, будь он проклят.
— Я был бы вам очень благодарен.
— Ну, так давайте телефон.
Я набрала номер. Мне ответил жирный, чувственный бас:
— Матюнин у аппарата.
— Товарищ Матюнин? С вами говорит директор Института информационных машин, профессор Ковалева.
— Очень приятно, — сказал бас.
— Товарищ Матюнин, тут в одной из ваших парикмахерских работает молодой мастер Виталий Плавников.
Матюнин молчал.
— Вы меня слышите?
— Слышу, — ответил он суховато.
— Так вот, я уже второй год у него причесываюсь и должна сказать, что это выдающийся мастер, настоящий художник…
— У нас все мастера хорошие, — сказал Матюнин железным голосом.
— Но этот мастер… Вы же знаете, что у него отбоя нет от клиенток…
— Не нахожу в этом мастере ничего особенного. В нашей системе все мастера квалифицированные, сдают техминимум, умеют выполнять модельные прически и все виды операций. А на этого Плавникова постоянно поступают жалобы: грубость с клиентами, невыполнение плана…
— Нельзя же строго требовать выполнения плана, когда речь идет о художественной работе.
— По-вашему нельзя, а у нас вся работа художественная. Что же, нам всем план не выполнять?
— Все-таки я бы вас очень просила учесть мой отзыв о его работе. Наверное, вы не от меня одной это слышите.
— Виноват, я больше слышу жалобы. Кроме того, откуда я могу знать, кто это со мной разговаривает?
Я бросила трубку.
— Я так и знал, — сказал Виталий. — Он еще и потому против меня имеет, что я не вношу ему денег. Делаю вид, что мне это неизвестно.
— Что неизвестно?
— Существует такое неявное правило — конечно, нигде оно не приводится, — что каждый мастер, желающий спокойной работы, должен вносить ему деньги, не очень большие, но порядочные, три-четыре рубля в месяц.
— Господи, что вы говорите, Виталий? Может ли это быть?
— А отчего же? В нашем запущенном участке такие явления среди администрации случаются. Зарплата небольшая, чаевых нет, они и стараются улучшить свое положение. Зачем бы, например, он с высшим образованием сидел на такой должности?
— А у него, мерзавца, высшее образование? Какое же?
— Юрист. Мне, между прочим, нравится такое образование, если, конечно, употреблять его по прямому назначению. Я бы охотно поступил на юридический…
— Ну ладно, об этом речь еще впереди. Сейчас хорошо бы его изобличить.
— Матюнина? Чересчур хитер. А где свидетели? К тому же, пока я состою в этой системе, такое прямое выступление может принести вред моей работе, сделать ее прямо-таки невозможной.
И вдруг неожиданно он сказал:
— А я, Марья Владимировна, хочу уходить.
— Из этой точки?
— Из дамских мастеров.
— Да что вы, одумайтесь: у вас готовая специальность в руках, а самое главное — вы любите эту работу и у вас талант.
— Такой талант слишком неподходящий для нашего времени. И еще я вам скажу, Марья Владимировна, я на свой заработок по количеству не обижаюсь, но мне не нравится его качество. Мне приходится зависеть от доброго желания клиентов, которых я даже не всегда уважаю.
— Понятно. Но только вы не торопитесь. Хотите, я поговорю о вас на киностудии? Может быть, они вас возьмут?
— Я уже узнавал. На киностудии требуют специальное образование, художественный техникум, там не важно качество работы, а одна бумажка.