Прошла еще неделя. Погода стояла идеальная, лениво тянулись дни, и самым большим физическим усилием, которое предпринимал Том, был подъем по каменным ступеням, когда они возвращались с пляжа, а самым большим умственным усилием – попытка поговорить по-итальянски с Фаусто, двадцатитрехлетним итальянским юношей, которого Дикки нашел в деревне и нанял давать Тому трижды в неделю уроки итальянского языка.
Однажды они сходили на яхте Дикки на Капри. Капри находился довольно далеко от Монджибелло и с берега не был виден. Том был полон предвкушений, однако Дикки, как с ним не раз случалось, ушел в себя и не желал выражать восторга по какому-либо поводу. Он вступил в перепалку с хозяином пристани по поводу того, где лучше привязать «Пипистрелло», и даже не захотел прогуляться по какой-нибудь из прелестных улочек, отходивших во все направления от площади. Они посидели в кафе на площади и выпили пару «Ферне-Бранка»,[18] после чего Дикки захотелось, пока не стемнело, домой, хотя Том готов был заплатить за гостиницу, лишь бы Дикки согласился остаться на ночь. Том решил, что на Капри они еще побывают, поэтому постарался вычеркнуть этот день и забыть о нем.
Пришло письмо от мистера Гринлифа, разминувшееся с письмом Тома. В нем мистер Гринлиф вновь повторял доводы в пользу возвращения Дикки домой, желал Тому успеха и просил как можно быстрее сообщить о результатах. Том послушно взял перо и ответил. Письмо мистера Гринлифа, как показалось Тому, было выдержано в неприятно деловом тоне, словно речь шла о поставке запчастей к яхтам, и ответить в таком же тоне ему не составило труда. Том писал письмо немного навеселе: дело было как раз после обеда, а после обеда они всегда были навеселе – чудесное состояние, которое можно быстро исправить, выпив пару чашечек кофе и прогулявшись, или продлить, выпив еще один бокал вина. После обеда они всегда потягивали вино, стараясь найти себе какое-нибудь занятие. Том ради развлечения внес в письмо слабую надежду. Писал он в манере мистера Гринлифа:
«…Если я не ошибаюсь, Ричард не тверд в своем решении остаться здесь еще на одну зиму. Как я Вам и обещал, я предприму все, что в моих силах, чтобы разубедить его оставаться здесь на зиму, и в свое время – хотя это может случиться не ранее Рождества – я, вполне вероятно, смогу уговорить его остаться в Штатах, когда он туда приедет».
Том с улыбкой писал эти строки, потому что в это же время они с Дикки говорили о том, что зимой хорошо бы прокатиться вокруг греческих островов, а Дикки отказался лететь домой даже на несколько дней, если только его матери не станет хуже. Они говорили еще и о том, что январь и февраль, два самых скверных месяца в Монджибелло, неплохо было бы провести на Майорке. Том был уверен, что Мардж с ними не поедет. Обсуждая будущие поездки, они с Дикки исключили Мардж из своих планов, хотя Дикки и оплошал, сообщив ей, что зимой он с Томом куда-нибудь съездит. Дикки такой открытый, черт его побери! А теперь, хотя Том и знал, что Дикки твердо решил, что едут они вдвоем, Дикки был более обычного внимателен к Мардж, вероятно, потому, что понимал: одной ей будет здесь скучно и с их стороны очень некрасиво не пригласить ее с собой. Дикки с Томом попытались смягчить ее огорчение, представив дело так, что вокруг Греции они будут путешествовать наихудшим, самым дешевым способом, в судах, перевозящих скот, спать будут вместе с крестьянами на палубе и всякое такое, – в общем, путешествие не для девушки. Но Мардж все равно расстроилась, и Дикки постарался почаще приглашать ее к себе на обед и ужин. Иногда, когда они, возвращаясь с пляжа, поднимались в гору, Дикки брал Мардж за руку, хотя Мардж не всегда позволяла ему это делать. Подчас она вырывала руку сразу же, притом делала это так, что Дикки казалось, что ей до смерти хочется, чтобы он снова взял ее за руку.
А когда они предложили ей поехать вместе с ними в Геркуланум, она отказалась.
– Я лучше останусь дома. А вы, мальчики, развлекитесь, – сказала она и попыталась весело улыбнуться.
– Ну не хочет, и не надо – сказал Том Дикки и тактично удалился к себе, чтобы они, если им этого захочется, могли побеседовать с Мардж на террасе.
Том сидел на широком подоконнике мастерской Дикки и, сложив на груди загорелые руки, смотрел на море. Ему нравилось смотреть на голубое Средиземное море и думать о том, как они с Дикки плывут под парусом куда глаза глядят. Танжер, София, Каир, Севастополь… К тому времени, когда у него кончатся деньги, думал Том, Дикки так к нему привяжется, что сочтет само собой разумеющимся, если они и дальше будут жить вместе. Они с Дикки вполне могли бы жить на те пятьсот долларов, которые Дикки получал ежемесячно. Он услышал, как Дикки что-то говорит на террасе умоляющим тоном, а Мардж односложно ему отвечает. Потом стукнула калитка. Мардж ушла. А ведь она собиралась остаться на обед. Том слез с подоконника и пошел к Дикки на террасу.
– На что-то обиделась? – спросил Том.
– Да нет. Просто ей кажется, будто мы решили обойтись без нее.
– Но ведь мы предлагали ей поехать с нами.
– Дело не только в этом. – Дикки медленно ходил по террасе взад-вперед. – Теперь она заявляет, что и в Кортину не хочет со мной ехать.
– Ну, насчет Кортины она до декабря передумает.
– Сомневаюсь.
Том догадывался, что все это из-за того, что и он собрался в Кортину. На прошлой неделе Дикки предложил ему поехать с ними. Когда они вернулись из Рима, Фредди Майлза уже не было: как сказала им Мардж, ему вдруг понадобилось уехать в Лондон. Но Дикки собирался написать Фредди о том, что приедет с приятелем.
– Может, мне лучше уехать, Дикки? – спросил Том, совершенно уверенный в том, что Дикки этого не хочется. – Мне кажется, я вторгся в вашу жизнь.
– Вот еще! Ни во что ты не вторгся.
– А ты попробуй взглянуть с ее стороны.
– И не подумаю. Дело в том, что я должен ей кое-что. А в последнее время был с ней не очень-то любезен. То есть мы оба были с ней не очень-то любезны.
Том понимал: под этим подразумевалось, что они с Мардж, будучи единственными американцами в деревне, вместе коротали долгую, скучную зиму и Дикки не должен пренебрегать ее обществом теперь, когда появился кто-то еще.
– Может, мне поговорить с ней насчет поездки в Кортину? – предложил Том.
– Тогда она точно не поедет, – коротко ответил Дикки и пошел на кухню.
Том слышал, как Дикки говорит Эрмелинде, чтобы та не торопилась с обедом, потому что он еще не хочет есть. Хотя сказано это было на итальянском, Том разобрал слова «он еще не хочет есть», произнесенные властным тоном. Дикки вышел на террасу и, заслонившись от ветра, попытался закурить. У Дикки была замечательная серебряная зажигалка, но даже на самом слабом ветру она не работала. Том достал свою некрасивую и безвкусную зажигалку – некрасивую, но безотказную, как боевое оружие, – и дал ему прикурить. От предложения выпить Том воздержался – он не у себя дома, хотя, между прочим, это он купил три бутылки «Джилбиза»,[19] которые стояли на кухне.
– Уже третий час, – сказал Том. – Может, прогуляемся, а заодно заглянем на почту?
Иногда Луиджи открывал почту в половине третьего, иногда она была закрыта и до четырех – поди разберись.
Они молча спустились по склону. «Интересно, что Мардж про меня наговорила?» – думал Том. Неожиданно его пронзило такое чувство вины, что даже пот на лбу выступил; определить природу этого чувства он не мог, но оно было очень сильным, как если бы Мардж пожаловалась Дикки, что Том что-то украл или сделал что-то постыдное. Но Дикки вряд ли стал бы себя так вести только потому, что Мардж что-то про него сказала, подумал Том. Дикки спускался вниз ссутулившись, выставляя вперед свои костлявые колени; Том невольно перенял у него эту походку. На сей раз Дикки шел, низко опустив подбородок и засунув руки в карманы шортов. Молчание он нарушил только тогда, когда поздоровался с Луиджи и поблагодарил его за письмо. Для Тома писем не было. Дикки получил извещение из неаполитанского банка, на бланке которого Том разглядел напечатанную на машинке сумму: пятьсот долларов. Дикки небрежно засунул бумагу в карман, а конверт выбросил в корзину. Том предположил, что это было ежемесячное уведомление, что деньги Дикки поступили в Неаполь. Дикки и раньше говорил, что его доверенная фирма пересылала деньги в один из неаполитанских банков. Они снова стали спускаться по склону, и Том решил, что таким образом они выйдут на главную дорогу в том месте, где она огибает утес и выходит с другой стороны деревни, – они так уже не раз ходили, – но Дикки остановился возле ступенек, которые вели к дому Мардж.
– Я, пожалуй, поднимусь к Мардж, – сказал Дикки. – Я не задержусь, но ты меня лучше не жди.
– Хорошо, – ответил Том.
И вдруг почувствовал себя лишним. Он проследил за тем, как Дикки поднимается по крутым ступенькам, выдолбленным прямо в стене, потом резко развернулся и зашагал к дому.
На полпути он остановился, решил выпить у Джорджо (хотя мартини у Джорджо было хуже некуда), но тут же подумал: а не подняться ли к Мардж, якобы затем, чтобы извиниться перед ней, а на самом деле для того, чтобы застигнуть их врасплох, вызвать недовольство и дать выход своему гневу. Он вдруг ясно представил, как Дикки в эту минуту обнимает ее или, возможно, просто прикасается к ней, и ему захотелось увидеть воочию, как это происходит, и одновременно сама мысль о том, что он это увидит, вызвала у него отвращение. Он повернулся и направился к дому Мардж. Осторожно прикрыв за собой калитку, хотя дом находился далеко и она ничего не могла услышать, он взбежал, перепрыгивая через две ступени, наверх. Когда оставалось несколько ступенек, он замедлил шаг. Он собрался сказать: «Послушай, Мардж. Извини, если из-за меня тут возникло столько проблем. Мы сегодня приглашали тебя поехать вместе с нами, и мы действительно этого хотим. Я этого хочу».