Том остановился под окном Мардж и увидел, что Дикки ее обнимает. Он покрывал ее лицо легкими поцелуями и улыбался. Оба находились в каких-то пятнадцати футах от Тома. День был солнечный, но ему пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть, что происходит в полутемной комнате. Мардж откинула голову, будто испытывала блаженство от прикосновений Дикки, но именно это у Тома и вызывало отвращение, потому что он был уверен, что Дикки делает все не всерьез, что он прибегает к столь очевидным, дешевым, простым приемам единственно для того, чтобы сохранить ее дружбу. Отвращение вызывало у него и то, что под рукой Дикки, обнимавшей Мардж за талию, выпячивался ее зад, прикрытый деревенской юбкой. И это Дикки! Том никак не мог поверить, что Дикки на такое способен!
Том повернулся и побежал вниз по ступеням. Ему хотелось кричать. Он захлопнул за собой калитку. Не останавливаясь, помчался к дому, а прибежав, прислонился к перилам террасы, с трудом переводя дух. Потом несколько минут посидел на диване в мастерской Дикки. В голове его все перемешалось. Этот поцелуй… непохоже, что он первый. Том подошел к мольберту Дикки, невольно стараясь не замечать установленной на нем ужасной картины, схватил скребок и швырнул его в окно. Он видел, как скребок, описав дугу, исчез в той стороне, где было море. Потом взял со стола несколько ластиков, наконечников, угольных карандашей и обломков пастели и разбросал все по углам, а некоторые выбросил в окно. Он испытывал странное состояние. Ему казалось, что он совершенно спокоен, что он мыслит логически, и в то же время тело ему не повиновалось. Он выбежал на террасу, намереваясь вскочить на перила и отбить на них чечетку или встать на голову, но его остановило то, что по ту сторону перил была пустота.
Том поднялся в комнату Дикки и принялся расхаживать взад и вперед, не вынимая рук из карманов. Спустя какое-то время он подумал: интересно, а когда Дикки вернется? Или он собирается провести с Мардж весь день, возможно, даже в ее постели? Он распахнул дверцу шкафа Дикки и заглянул внутрь. Там лежал недавно отутюженный, выглядевший как новый, серый фланелевый костюм, который он никогда на Дикки не видел. Том достал его. Сняв шорты, которые были ему по колено, он натянул серые фланелевые брюки. Сунул ноги в башмаки Дикки. Потом выдвинул нижний ящик и достал оттуда чистую полосатую бело-голубую рубашку.
Выбрав синий шелковый галстук, он тщательно его завязал. Пиджак был словно на него. Том причесался и сделал пробор, такой же, как у Дикки, и с той же стороны.
– Мардж, ты должна понять – я не люблю тебя, – уставившись в зеркало, произнес Том голосом Дикки, пытаясь подражать его манере выражать свои чувства. – Прекрати, Мардж!
Неожиданно Том повернулся и сделал движение, будто схватил Мардж за горло. Он стал трясти ее, душить, а она опускалась все ниже и ниже и наконец безжизненно рухнула на пол. Том тяжело дышал. Он вытер лоб, как это делал Дикки, полез в карман за носовым платком, но, не найдя его, достал платок из верхнего ящика и снова подошел к зеркалу. Он даже приоткрыл рот и оттопырил нижнюю губу – совсем как Дикки, когда тот, тяжело дыша, выходит из моря.
– Ты ведь знаешь, зачем я это сделал, – все еще едва переводя дыхание, проговорил он. Обращался он к Мардж, но смотрел в зеркало. – Ты оказалась между мной и Томом… нет, не то! Но нас с ним действительно что-то связывает!
Он повернулся, перешагнул через воображаемое тело и крадучись приблизился к окну. За изгибом дороги он увидел неясные очертания ступенек, которые вели к дому Мардж. Дикки не было ни на ступеньках, ни на той части дороги, что была видна. Они в постели, подумал Том с еще большим отвращением. Он представил, как все происходит – неловко, грубо, без всякого удовольствия со стороны Дикки, но Мардж в восторге. Даже если бы он мучил ее, ей бы и это нравилось! Том метнулся к шкафу и снял с верхней полки шляпу, небольшую серую тирольскую шляпу с бело-зеленым пером. Он надел ее так, как носят такие шляпы модники. Его поразило, насколько он похож в шляпе на Дикки. Вот только волосы немного темнее. Во всем же остальном – или, по крайней мере, в целом – такой же узкий подбородок, такие же брови, когда он их не…
– Что это ты здесь делаешь?
Том резко обернулся. В дверях стоял Дикки. Том понял, что, когда он выглядывал в окно, Дикки, должно быть, уже находился возле калитки.
– Да так… развлекаюсь, – ответил Том голосом, который обыкновенно выдавал его смущение. – Извини, Дикки.
Дикки приоткрыл рот, потом снова закрыл его, – казалось, гнев душил его настолько, что он не мог подобрать нужных слов. Он вошел в комнату.
– Прости, Дикки, если это…
Громко хлопнула дверь, и он умолк. Дикки стал сердито расстегивать рубашку, будто Тома и не было. Это ведь его комната, что в ней Тому нужно? Том оцепенел от страха.
– Ну-ка снимай мою одежду! – сказал Дикки.
Том начал раздеваться, но пальцы не слушались его от горького чувства обиды и неожиданности, ведь Дикки нередко предлагал ему надеть что-нибудь из своих вещей. Ничего подобного он уже никогда не скажет.
Дикки взглянул на ноги Тома.
– И башмаки мои? Ты что, с ума сошел?
– Нет. – Том попытался взять себя в руки, вешая костюм в шкаф. – Как там у тебя с Мардж?
– У меня с Мардж все в порядке, – резко ответил Дикки тоном, исключавшим дальнейшие расспросы на эту тему. – Хочу сказать еще кое-что, и скажу тебе прямо, – проговорил он, глядя на Тома. – Я не гомосексуалист. Не знаю, что ты думал про меня на этот счет.
– Не гомосексуалист? – переспросил Том, едва заметно улыбнувшись. – Но я никогда и не думал, что ты гомосексуалист.
Дикки хотел что-то еще добавить, но передумал. Он выпрямился, и под кожей его загорелой груди проступили ребра.
– А Мардж про тебя так думает.
– Почему? – Том почувствовал, как краска сошла с его лица.
Он сбросил второй башмак и поставил пару в шкаф.
– С чего она это взяла? Я давал какой-нибудь повод?
Тому стало не по себе. Подобных вещей ему еще никто не говорил, тем более в таком тоне.
– Просто ты так себя ведешь, – проворчал Дикки и вышел.
Том торопливо надел свои шорты. От Дикки его заслоняла дверца шкафа, хотя Том и не раздевался догола. Он подумал, что Мардж бросила в его адрес гнусные обвинения только потому, что Дикки хорошо относился к Тому. А Дикки не сумел его защитить и отмести обвинения!
Он спустился вниз. Дикки стоял возле бара на террасе и готовил себе какой-то коктейль.
– Дикки, давай разберемся, – начал Том. – Я вовсе не гомосексуалист и не хочу, чтобы кто-то про меня так думал.
– Ладно, – буркнул Дикки.
Том вспомнил, что таким же тоном Дикки отвечал на его вопросы, когда он расспрашивал его о нью-йоркских знакомых. Некоторые из них и в самом деле были гомосексуалистами, и он порой подозревал, что Дикки не признается в знакомстве с ними, хотя в действительности их знал. Ну да ладно! Кто вообще поднял эту тему? Дикки. В голове у Тома проносились разные слова, которые он мог сказать, – резкие и примирительные, выражения благодарности и неприязни. Он вспомнил кое-кого из тех, кого знал в Нью-Йорке, знал, а теперь забыл, забыл их всех, и теперь жалел о том, что когда-то вообще был с ними знаком. Они принимали его в свою компанию, потому что он забавлял их, а вот ему от них ровно ничего не было нужно! Когда кто-то из них начал приставать к нему, он порвал с ними, но вскоре стал перед ними заискивать, приносил лед для напитков, подвозил в такси, хотя ему было не по пути, а все потому, что боялся, что его отвергнут. Какой же он был дурак! А какое унижение он испытал, когда Вик Симмонс сказал: «Томми, да заткнись ты, ради бога!» А сказал он это, когда Том то ли в третий, то ли в четвертый раз произнес в присутствии Вика: «Не могу понять, кто мне больше нравится – мужчины или женщины, лучше, по-моему, не иметь дела ни с теми, ни с другими». Том говорил, что ходит к психоаналитику, потому что все ходили к психоаналитику, и нередко развлекал собравшихся на вечеринке жутко смешными рассказами об этих посещениях, да и фраза насчет того, что лучше не иметь дела ни с мужчинами, ни с женщинами, тоже неизменно вызывала смех, особенно смешил всех тон, которым он ее произносил, а потом Вик взял и сказал, чтобы он, ради бога, заткнулся, после чего Том совсем перестал об этом говорить, да и о психоаналитике больше не упоминал. Вообще-то, в его фразе немало справедливого, подумал Том. Такого невинного человека, как он сам, с такими чистыми помыслами, он никогда не встречал. Как это объяснить Дикки?
– У меня такое чувство, будто… – начал Том, но Дикки и не собирался его слушать.
Сурово взглянув на Тома, он отвернулся и отошел со стаканом в угол террасы. Том направился в его сторону, но довольно нерешительно, потому что боялся, что Дикки выбросит его с террасы или повернется и скажет, чтобы он убирался к черту из его дома.
Том тихо спросил:
– Ты любишь Мардж, Дикки?
– Нет, но мне жаль ее. Я волнуюсь за нее. Она была со мной очень добра. Иногда нам было вместе хорошо. Тебе этого не понять.
– Я понимаю. Я с самого начала так о вас и думал – с твоей стороны тут что-то платоническое, а она, скорее всего, в тебя влюблена.
– Кажется, так и есть. Нельзя доставлять страдания тому, кто тебя любит.
– Конечно.
Том снова заколебался, пытаясь подыскать нужные слова. Им по-прежнему владело дурное предчувствие, вызывавшее у него дрожь, хотя Дикки на него больше не сердился. Выгонять его Дикки явно не собирался.
– Думаю, что, если бы вы оба жили в Нью-Йорке, вы бы так часто не встречались – а может, и вообще не встречались, но в этой деревне чувствуешь себя так одиноко… – сказал Том более уверенным тоном.
– Вот именно. Я с ней не спал и не собираюсь, но дружбу поддерживать буду.
– А я разве тебе чем-то помешал? Я уже говорил, Дикки, что лучше уеду, чем сделаю что-нибудь такое, что повредит твоей дружбе с Мардж.
Дикки метнул взгляд в его сторону.