– Вы будете жить в Риме вместе?
– Какое-то время. Помогу ему устроиться. В этом месяце я собираюсь в Париж, а где-то в середине декабря думаю вернуться в Штаты.
Мардж совсем упала духом. Том знал, что она уже вообразила себе, как ей будет одиноко все эти недели – даже если Дикки будет совершать периодические набеги на Монджибелло, чтобы проведать ее: утром в воскресенье одна, за обедом одна.
– А что он думает насчет Рождества? Где он собирается его провести – в Риме или здесь?
– Вряд ли здесь. Мне кажется, ему очень хочется побыть одному, – ответил Том с ноткой раздражения в голосе.
Эти слова ее буквально потрясли. Она умолкла. «Подожди, я тебе еще из Рима напишу», – подумал Том. Конечно, он будет добр с ней, добр, как Дикки, но из недвусмысленного письма она поймет, что Дикки не желает ее больше видеть.
Несколько минут спустя Мардж поднялась и рассеянно попрощалась с Томом. Он вдруг подумал, что она может сегодня же позвонить Дикки. Или даже поехать в Рим. Ну и что с того? Дикки вполне мог перебраться в другую гостиницу. А в Риме столько гостиниц, что ей на несколько дней работы хватит, чтобы их обойти, даже если она специально туда для этого поедет. А если она его не найдет – ни после звонка в Рим, ни после поездки, – ей ничего не останется, как предположить, что он уехал в Париж или в какой-нибудь другой город вместе с Томом Рипли.
Том просмотрел газеты из Неаполя, надеясь найти там сообщение о затопленной лодке, которую нашли близ Сан-Ремо. «Barca affondata vicino San Remo»[33] – примерно такой заголовок. Из-за пятен крови, если они там еще остались, поднимется, конечно, большой шум. Итальянские газеты любят описывать подобные вещи в мелодраматическом стиле: «Джорджо ди Стефани, молодой рыбак из Сан-Ремо, вчера, в три часа дня, сделал на глубине двух метров поистине ужасное открытие. Моторная лодка, внутри которой множество кровавых пятен…» Но в газетах Том ничего не нашел. И во вчерашних тоже. Не исключено, что лодку найдут только через несколько месяцев, подумал он. Или вообще никогда не найдут. А если и найдут, как узнать, что лодку брали напрокат Дикки Гринлиф и Том Рипли? Своих имен лодочнику в Сан-Ремо они не называли. Лодочник дал им маленький оранжевый билет, который какое-то время лежал у Тома в кармане, пока он его не выбросил.
Том уехал из Монджибелло на такси около шести часов вечера, после того как выпил кофе у Джорджо и попрощался с Джорджо, Фаусто и другими деревенскими жителями, с которыми они с Дикки были знакомы. Всем им он рассказал одну и ту же историю о том, что синьор Гринлиф остается на зиму в Риме и шлет им оттуда привет. Том сказал, что вскоре Дикки наверняка приедет ненадолго в Монджибелло.
Холсты Дикки ему упаковали днем в «Америкэн экспресс», и он отослал коробки в Рим на имя Дикки Гринлифа вместе с сундуком Дикки и двумя тяжелыми чемоданами. С собой в такси Том взял два своих чемодана и один чемодан Дикки. Он переговорил с синьором Пуччи в «Мирамаре», сообщив ему, что, возможно, синьор Гринлиф захочет продать дом вместе с мебелью. Не согласится ли синьор Пуччи взяться за это? Синьор Пуччи с радостью согласился. Том поговорил также с Пьетро, хозяином пристани, и попросил его подыскать покупателя для «Пипистрелло», потому что этой зимой синьор Гринлиф наверняка захочет избавиться от своей яхты. Том сказал, что синьор Гринлиф готов продать ее за пятьсот тысяч лир, почти за восемьсот долларов, а это совсем ничего за яхту с двумя спальными местами. Пьетро сказал, что сумеет продать ее в течение нескольких недель.
В поезде по пути в Рим Том, тщательно обдумывая каждое слово, сочинил письмо Мардж. Он даже выучил его наизусть, пока писал. Поселившись в гостинице «Хасслер», Том сел за машинку Дикки, которую вез в одном из его чемоданов, и тотчас напечатал письмо.
«Рим, 28 ноября 19…
Дорогая Мардж!
Я решил снять в Риме квартиру на зиму, чтобы переменить обстановку и пожить немного вдали от Монджи. Мне очень хочется побыть одному. Извини, что все вышло так неожиданно, я даже не успел с тобой попрощаться, но вообще-то, я нахожусь недалеко и надеюсь время от времени навещать тебя. Даже вещи самому собирать не хотелось, поэтому я взвалил все на Тома.
На какое-то время мы расстанемся, но я убежден, что никакого вреда от этого не будет, скорее наоборот. Последнее время мне казалось, будто я тебе надоел, хотя мне с тобой не было скучно. Пожалуйста, не думай, что я от чего-то сбежал. Думаю, что Рим опустит меня на землю, в Монджи это никак не получалось. Отчасти причиной моего беспокойного состояния была ты. Мой отъезд, конечно, ничего не решает, но он поможет мне узнать, какие чувства я испытываю к тебе. По этой причине, дорогая, я не хотел бы какое-то время с тобой видеться. Надеюсь, ты меня поймешь. Если нет – ничего не поделаешь, но я все-таки решил рискнуть. Возможно, я съезжу на пару недель в Париж с Томом – он туда просто рвется. Но это в том случае, если я не займусь немедленно живописью. Я познакомился с художником, которого зовут Ди Массимо. Его работы мне очень нравятся. Старик совсем обнищал и, похоже, рад взять меня в ученики за небольшую плату. Буду рисовать вместе с ним в его мастерской.
Город чудесный. Всю ночь бьют фонтаны и, в отличие от нашего Монджи, никто не спит. А насчет Тома ты была не права. Он скоро уезжает в Штаты, мне все равно когда, хотя, в общем, он неплохой парень, и я не могу сказать, что он мне не нравится. До нас ему нет никакого дела. Надеюсь, ты это понимаешь.
Пиши мне на „Америкэн экспресс“, Рим. Еще не решил, где буду жить. Обязательно дам тебе знать, как только найду квартиру. А пока поддерживай огонь в домашнем очаге и следи за тем, чтобы исправно работали и холодильник, и твоя пишущая машинка. Мне очень жаль, дорогая, что я испортил тебе Рождество, но вряд ли мы скоро встретимся, даже если ты возненавидишь меня за это.
С любовью,
С того момента как Том вошел в гостиницу, он не снимал кепку. Портье он оставил не свой паспорт, а паспорт Дикки, хотя в гостиницах, насколько он заметил, на фотографию в паспорте не смотрят, а лишь переписывают его номер. Он поставил в книге гостей торопливую и довольно вычурную подпись Дикки: заглавные буквы «Р» и «Г» с завитушками. Выйдя из гостиницы, чтобы отправить письмо, он отошел подальше от нее и заглянул в магазин, где купил кое-что из косметики на тот случай, если она ему понадобится. Он развеселил продавщицу-итальянку, рассказав ей, что покупает косметику для своей жены, которая потеряла свой косметический набор, а сейчас лежит в гостинице с расстройством желудка.
Весь вечер он учился расписываться как Дикки. Ежемесячный перевод Дикки должен был прийти из Америки дней через десять.
14
На следующий день он переехал в гостиницу «Европа», недорогой отель на Виа Венето, потому что «Хасслер» показался ему слишком шумным. В таких гостиницах любят останавливаться те, кто делает кино, а также люди вроде Фредди Майлза и других знакомых Дикки, приезжающих в Рим.
В своем гостиничном номере Том провел воображаемые беседы с Мардж, Фаусто и Фредди. Мардж, скорее всего, приедет в Рим, думал он. Если бы ей случилось позвонить ему по телефону, то он бы говорил с ней как Дикки, а если он столкнется с ней лицом к лицу, он станет Томом. Ведь она вполне может объявиться в Риме, отыскать его в гостинице и подняться к нему в номер, в каковом случае ему придется снять кольца Дикки и переодеться.
– Не знаю, что и сказать, – произнесет он голосом Тома. – Ты ведь его знаешь – любит быть сам по себе. Говорил, что я могу пожить несколько дней в его комнате, – моя плохо отапливается… Да он вернется через пару дней или открытку пришлет, что все в порядке. Они с Ди Массимо в какой-то городишко поехали посмотреть церковные фрески.
– (А ты не знаешь, на север они поехали или на юг?)
– Точно не знаю. Кажется, на юг. А что это тебе даст?
– (Как ужасно, что я не могу с ним встретиться! Почему он даже не сказал, куда едет?)
– Очень тебя понимаю. Я и сам его спрашивал. Весь номер облазил в поисках карты или записки какой-нибудь, хотел узнать, куда он отправился. Он звонил три дня назад, сказал, что я могу пожить в его номере, если хочу.
Ему понравилось играть самого себя, ведь может настать момент, когда ему придется перевоплотиться буквально за секунды. Удивительно, как быстро забывается тембр голоса Тома Рипли. Он беседовал с воображаемой Мардж до тех пор, пока не вспомнил, как звучит его собственный голос.
Но гораздо больше времени он провел в образе Дикки, низким голосом беседуя с Фредди и Мардж, а также по телефону с матерью Дикки, с Фаусто, с незнакомцем за обеденным столом. Он говорил по-английски и по-итальянски, и при этом включал транзисторный приемник Дикки, чтобы горничная, проходя по коридору, не приняла его за сумасшедшего, ведь синьор Гринлиф живет один. Если по радио звучала песня, которая нравилась Тому, он просто танцевал сам с собой, но делал это так, как если бы танцевал Дикки, – как-то он видел, как Дикки танцует с Мардж на террасе у Джорджо и в Джардино-дельи-Оранджи в Неаполе. Дикки делал большие шаги, но был неловок в движениях, и, в общем-то, можно сказать, что так не танцуют. Каждый миг доставлял Тому удовольствие – и когда он затворничал в гостиничном номере, и когда бродил по римским улицам, сочетая осмотр достопримечательностей с поисками квартиры. До тех пор пока он Дикки Гринлиф, думал он, ему не страшны ни скука, ни одиночество.
В «Америкэн экспресс», куда он пришел, чтобы забрать почту, к нему обращались как к синьору Гринлифу. В первом своем письме Мардж писала:
«Дикки!
Ты меня удивляешь. Что с тобой вдруг случилось в Риме, в Сан-Ремо или где там еще? Том вел себя очень таинственно. Сказал только, что вы будете жить вместе. Надеюсь, он уедет в Америку еще до того, как я тебя увижу. Ты, конечно, можешь сказать, что я сую нос не в свое дело, но позволь мне по старой дружбе признаться, что мне этот парень не нравится. Не одна я убеждена, что он использует тебя на всю катушку. Если желаешь себе добра, ради бога, отделайся от него. Хорошо, пусть он не гомосексуалист. Он вообще ничто, а это еще хуже. Он никому не нужен в качестве партнера, если ты понимаешь, что я имею в виду. Однако интересует меня, конечно, не Том, а ты. Да, я могу прожить несколько недель без тебя, дорогой, и даже Рождество проведу одна, хотя о Рождестве предпочитаю не думать. Я стараюсь о тебе не думать – как ты и просил, – и не важно, будут ли меня одолевать какие-либо чувства. Но здесь не думать о тебе невозможно, потому что я ощущаю твое присутствие повсюду, куда бы ни заглянула. Всюду напоминание о тебе: живая изгородь, которую мы посадили,