– Настоящего алиби у него нет, – ответил офицер. – Он говорит, что отправился прогуляться после того, как ушел синьор Милес, но никто на прогулке его не видел. – Неожиданно он ткнул пальцем в сторону Тома. – А от приятеля синьора Милеса, синьора Вэна Хьюстона, мы узнали, что синьор Милес с трудом разыскал синьора Гринлифа в Риме – будто синьор Гринлиф пытался спрятаться от него. Возможно, впрочем, синьор Гринлиф был сердит на синьора Милеса, хотя, если верить синьору Вэну Хьюстону, синьор Милес на синьора Гринлифа не сердился!
– Понимаю, – сказал Том.
– Ессо,[78] – заключил tenente.
Он смотрел на руки Тома.
А может, Тому показалось, что он смотрит на его руки. На пальце у Тома было его собственное кольцо, но не напомнило ли оно что-то?.. Том смело протянул руку и потушил сигарету в пепельнице.
– Ebbene, – поднимаясь, произнес tenente. – Большое вам спасибо за помощь, синьор Рипли. Вы один из немногих, у кого мы смогли узнать о личной жизни синьора Гринлифа. Все те, с кем он общался в Монджибелло, крайне неразговорчивы. Увы! Итальянская черта! Боятся, знаете ли, полиции. – Он усмехнулся. – Надеюсь, что в следующий раз, когда у нас будут к вам вопросы, мы найдем вас быстрее. Побольше бывайте в городах и поменьше в деревнях. Хотя загородная жизнь, кажется, вам больше по душе.
– Еще бы! – от души воскликнул Том. – По-моему, Италия – самая прекрасная страна в Европе. Но если хотите, я свяжусь с вами в Риме, чтобы вы знали, где я. Я не меньше вас заинтересован в том, чтобы мой друг нашелся.
Он произнес это так, будто по наивности уже и позабыл о том, что Дикки может быть убийцей.
Tenente протянул ему визитную карточку со своей фамилией и адресом участка в Риме. Том с поклоном ее взял.
– Grazie tante, синьор Рипли. Buona sera!
– Buona sera! – ответил Том.
Молодой полицейский козырнул ему. Том кивнул и закрыл дверь.
Он готов был птицей вылететь прямо в окно, широко расставив руки, как крылья! Идиоты! Ходят вокруг да около и ни о чем не догадываются! Не догадываются о том, что Дикки избегает вопросов о поддельных подписях, потому что, во-первых, он вовсе и не Дикки Гринлиф! Единственное, до чего они дошли, – это то, что, возможно, Дикки Гринлиф убил Фредди Майлза. Но Дикки Гринлиф мертв, совсем мертв, мертвее не бывает, а он, Том Рипли, в безопасности! Он снял телефонную трубку.
– Соедините меня, пожалуйста, с Гранд-отелем, – произнес он по-итальянски. – Il ristorante, per piacere.[79] Я бы хотел заказать столик на одного на девять тридцать. Благодарю вас. Фамилия Рипли. Р-и-п-л-и.
Вечером он будет ужинать. И любоваться при свете луны Большим каналом. И следить за тем, как лениво движутся гондолы и силуэты гондольеров с веслами на фоне залитой лунным светом воды, – этим зрелищем всегда наслаждаются молодожены. Он вдруг почувствовал, что страшно голоден. Он закажет какое-нибудь роскошное и дорогое блюдо – все зависит от того, что может предложить Гранд-отель: съест для начала грудку фазана или курицы или, может, canneloni[80] под соусом, а размышляя о будущем и строя всевозможные планы, куда бы можно отправиться дальше, будет потягивать добрую valpolicella.[81]
Пока Том переодевался, ему в голову пришла блестящая мысль: у него должен быть с собой конверт, на котором было бы написано, что его нельзя вскрывать в течение ближайших нескольких месяцев. В конверте будет завещание Дикки, из которого следует, что он оставляет Тому все деньги и будущие переводы. Неплохая идея.
23
«Венеция. 28 февр. 19…
Дорогой мистер Гринлиф!
Ввиду сложившихся обстоятельств, думаю, Вы не сочтете неуместным, если я поделюсь с Вами имеющимися в моем распоряжении сведениями относительно Ричарда; кажется, я был одним из последних, кто видел его.
Я встречался с ним в Риме примерно 2 февраля в гостинице „Ингильтерра“. Как Вам известно, это было через два-три дня после смерти Фредди Майлза. Дикки был расстроен и подавлен. Он сказал, что уедет в Палермо, как только полиция закончит допрашивать его по делу о смерти Фредди. Мне показалось, что он очень хотел уехать, что и понятно, но смею Вам сообщить, что за этим его очевидным нервозным состоянием скрывалась депрессия, – она-то меня и беспокоит. У меня было такое чувство, будто он намеревается прибегнуть к насилию – возможно, даже по отношению к самому себе. Мне также стало известно, что он не хочет больше видеть свою приятельницу Марджори Шервуд. Он говорил, что попытается избежать встречи с ней, если она появится в Монджибелло, и причиной всему – дело Майлза. Я пытался уговорить его встретиться с ней, но не уверен, что мне это удалось. Как Вам, наверное, известно, Мардж благотворно действует на людей.
Я хочу сказать, что вполне возможно, что Ричард покончил с собой. До сих пор его еще не нашли. Очень надеюсь, что, прежде чем мое письмо дойдет до вас, его найдут. Я, само собой разумеется, уверен, что Ричард не имеет ни прямого, ни косвенного отношения к смерти Фредди, но, вероятно, испытанное им потрясение и последующие допросы вывели его из равновесия. Мое письмо вышло печальным, и я очень об этом жалею. Вряд ли мой тон оправдан, и Дикки, возможно, просто будет скрываться (что, скажу еще раз, вполне понятно, учитывая его характер), пока все неприятности не рассеются. Но время идет, и я начинаю все больше тревожиться. Я счел своим долгом написать Вам об этом, хотя бы для того, чтобы Вы знали…»
«Мюнхен. 3 марта 19…
Дорогой Том!
Спасибо за письмо. Это очень любезно с твоей стороны. Я письменно ответила полиции, и один полицейский навестил меня. Я не поеду через Венецию, но за приглашение спасибо. Послезавтра отправляюсь в Рим, куда должен прилететь отец Дикки. Да, я согласна с тобой, что ты хорошо сделал, написав ему.
Меня так расстроило все это, что я слегла с чем-то вроде мальтийской лихорадки – то, что немцы называют Foehn,[82] – к тому же еще и с каким-то вирусом. Я четвертый день буквально не вылезаю из постели, а то съездила бы в Рим. Поэтому извини меня, пожалуйста, за бессвязное и, вероятно, бестолковое письмо – бездарный ответ на твое замечательное послание. Но я должна сказать, что совершенно не согласна с тем, что Дикки мог пойти на самоубийство. Он не такой человек, хотя мне известно все, что ты можешь сказать о тех, кто никогда не обнаруживает своих намерений и т. д. Нет, все что угодно, но к Дикки это не относится. Возможно, его убили на какой-нибудь улочке в Неаполе – или даже в Риме, ведь никто не знает, добрался ли он до Рима после того, как уехал с Сицилии. Могу себе представить – он запутался до такой степени, что и в самом деле прячется. Скорее всего, так и есть.
Рада слышать от тебя, что история с подделкой подписей – ошибка. Я имею в виду, со стороны банка. Мне тоже так кажется. Дикки настолько изменился с ноября, что и почерк его легко мог измениться. Будем надеяться, что к тому времени, когда ты получишь это письмо, что-то произойдет. Получила телеграмму от мистера Гринлифа насчет Рима – только о ней и думаю.
Хорошо, что наконец-то узнала твой адрес. Еще раз спасибо за письмо, совет и приглашение.
С наилучшими пожеланиями,
P. S. Я не поделилась с тобой хорошей новостью. Один издатель заинтересовался „Монджибелло“! Хочет взглянуть на всю вещь перед тем, как подписать контракт, но это уже кое-что! Мне бы только закончить работу!
Похоже, Мардж решила, что с ним лучше быть в хороших отношениях, подумал Том. Наверняка она и полиции говорит теперь совсем другое.
Исчезновение Дикки вызвало большой шум в итальянской прессе. Мардж – а может, и не она – предоставила репортерам фотографии. На снимках, помещенных в газете «Эпока», Дикки плавал на своей яхте в Монджибелло, на иллюстрациях в «Оджи» сидел на пляже в Монджибелло и на террасе у Джорджо, там же напечатали фото Дикки и Мардж – «приятельница и il sparito[83] Дикки, и il assasinato[84] Фредди». Оба улыбались, обняв друг друга за плечи. Был даже снимок Герберта Гринлифа-старшего, на котором он смотрелся деловым человеком. Том узнал мюнхенский адрес Мардж прямо из газеты. «Оджи» уже две недели печатала историю жизни Дикки. Его школьные годы описывались как «мятежные», а общественная жизнь в Америке и бегство в Европу ради занятий искусством были приукрашены до такой степени, что он оказался и Эрролом Флинном,[85] и Полем Гогеном одновременно. В иллюстрированных еженедельниках печатали последние полицейские отчеты, в которых практически ничего не было, и журналисты строили свои догадки на том, что на этой неделе приходило им в голову. Самая распространенная версия заключалась в том, что он сбежал с другой девушкой – она-то, возможно, и подписывала его переводы – и прекрасно проводил время инкогнито на Таити, в Южной Америке или Мексике. Полиция продолжала прочесывать Рим, Неаполь и Париж, но результатов никаких. Ключа к разгадке тайны убийства Фредди Майлза не было, ничего не сообщалось и о том, чтобы кто-нибудь видел, как Дикки Гринлиф нес на себе Фредди Майлза перед домом Дикки, или наоборот. Интересно, почему это скрывают от газетчиков, подумал Том. Наверное, потому, что, предоставив эти сведения, они могли быть обвиненными Дикки в клевете. Том с удовлетворением прочитал о себе как о «преданном друге» пропавшего Дикки Гринлифа, рассказавшем все, что он знал о характере Дикки и его привычках, и не меньше других озадаченном его исчезновением. «Синьор Рипли, один из богатых молодых американских гостей Италии, – писала „Оджи“, – живет сейчас в палаццо в Венеции с видом на Сан-Марко». Это очень понравилось Тому, и он вырезал заметку.