– Насколько мне известно, Италия нравится ему больше других стран. На Францию я бы не поставил. Греция тоже ему нравится. Как-то он говорил о том, что хочет побывать на Майорке. Испания, думаю, тоже не исключается.
– Понятно, – вздохнув, сказал Мак-Каррон.
– Вы возвращаетесь сегодня в Рим?
Мак-Каррон поднял брови.
– Наверное, если мне удастся поспать здесь несколько часов. Я две ночи не спал.
А держится хорошо, подумал Том.
– Думаю, мистер Гринлиф уже поинтересовался расписанием поездов. Есть два поезда утром и еще несколько днем. Он собирался уехать сегодня.
– Мы уедем сегодня. – Мак-Каррон взял счет. – Большое спасибо вам за помощь, мистер Рипли. У меня есть ваш адрес и номер телефона на тот случай, если я снова захочу с вами повидаться.
Они поднялись.
– Вы не против, если я поднимусь и попрощаюсь с Мардж и мистером Гринлифом?
Мак-Каррон был не против. Они снова поднялись на лифте. Том с трудом удерживал себя от того, чтобы не начать насвистывать какую-нибудь мелодию. В голове у него крутилась «Papa non vuole».
Когда они вошли в номер, Том внимательно посмотрел на Мардж, ожидая увидеть с ее стороны признаки враждебности. Но вид у Мардж был явно трагический. Как будто она овдовела.
– Я бы хотел и вам задать несколько вопросов, мисс Шервуд, – сказал Мак-Каррон. – Если вы не возражаете, – добавил он, обращаясь к мистеру Гринлифу.
– Конечно нет. Я как раз собирался спуститься в вестибюль за газетами, – ответил мистер Гринлиф.
Мак-Каррону еще работать и работать. Том распрощался с Мардж и мистером Гринлифом – на тот случай, если они поедут в Рим сегодня и он больше их не увидит. Мак-Каррону он сказал:
– Буду рад приехать в Рим в любое время, если от меня будет какая-нибудь польза. До конца мая я собираюсь быть здесь.
– До этого времени мы что-нибудь узнаем, – улыбнувшись, произнес Мак-Каррон с уверенностью ирландца.
Том спустился в вестибюль вместе с мистером Гринлифом.
– Он снова задал мне те же самые вопросы, – сказал Том мистеру Гринлифу, – а еще интересовался характером Ричарда.
– Ну и что ты думаешь на этот счет? – спросил мистер Гринлиф. В его голосе прозвучала безнадежность.
Том знал: покончил ли Дикки с собой или же где-то скрывается – и то и другое в глазах мистера Гринлифа предосудительно.
– Я сказал ему то, что считаю правдой, – сказал Том, – а именно что он может и скрываться, а мог и покончить с собой.
Мистер Гринлиф, оставив это высказывание без комментариев, лишь похлопал Тома по руке.
– До свиданья, Том.
– До свиданья, – сказал Том. – Дайте о себе знать.
«У нас с мистером Гринлифом все в порядке», – подумал Том. И с Мардж тоже все будет в порядке. Она проглотила объяснение насчет самоубийства, и теперь ее мысли будут направлены только в эту сторону.
Том провел день дома, ожидая телефонного звонка от Мак-Каррона и разговора с ним, пусть и несерьезного, но звонка не было. Позвонила лишь Тити, местная графиня, и пригласила его на коктейль во второй половине дня. Том принял приглашение.
А следует ли ожидать неприятностей со стороны Мардж? – думал он. Она ведь никогда не доставляла ему неприятностей. Самоубийство Дикки – это idée fixe,[98] которая замечательно вписывается в ее ограниченное воображение.
28
Мак-Каррон позвонил Тому из Рима на следующий день и спросил имена всех, кого Дикки знал в Монджибелло. Кажется, Мак-Каррону только это и хотелось узнать, потому что он не торопясь записывал все фамилии и сверялся со списком, который дала ему Мардж. Большинство фамилий Мардж уже сообщила, но Том снова прошелся по списку вместе с их трудными адресами – разумеется, Джорджо, лодочник Пьетро, Мария, тетушка Фаусто, чьей фамилии он не знал, хотя и довольно туманно объяснил Мак-Каррону, как добраться до ее дома, лавочник Альдо, семейство Чекки и даже старый Стивенсон, художник-отшельник, живший за деревней, – Том никогда его не видел. У Тома несколько минут ушло на перечисление, а у Мак-Каррона, наверное, уйдет не один день на проверку. Он назвал всех, кроме синьора Пуччи, который занимался продажей дома Дикки и яхты и который, несомненно, расскажет Мак-Каррону, если тот еще не узнал это от Мардж, что Том Рипли приезжал в Монджибелло устраивать дела Дикки. Если Мак-Каррон даже знал, что он занимался делами Дикки, то Том не воспринимал это слишком серьезно. А что касается таких людей, как Альдо и Стивенсон, то пусть Мак-Каррон попробует что-то у них выведать.
– А в Неаполе кто-нибудь есть? – спросил Мак-Каррон.
– Насколько я знаю, нет.
– В Риме?
– К сожалению, я не видел его в Риме среди друзей.
– Вы никогда не встречали этого художника… э-э… Ди Массимо?
– Нет. Лишь один раз его видел, – ответил Том, – но я с ним не знаком.
– Как он выглядит?
– Да мы и виделись-то мельком на улице. Я оставил Дикки, который собирался с ним встретиться, одного, поэтому меня близко не было. Ростом пять футов девять дюймов, лет пятидесяти, черные волосы с сединой – вот и все, что помню. Довольно плотного телосложения. Помню, на нем был светло-серый костюм.
– Гм… ну хорошо, – рассеянно произнес Мак-Каррон, записав услышанное. – Ну что ж, пожалуй, этого достаточно. Большое спасибо, мистер Рипли.
– Всегда рад. Удачи вам.
После этого Том несколько дней просидел дома, что на его месте сделал бы всякий, выжидая, пока поиски пропавшего друга не развернутся вовсю. Он отказался от трех или четырех приглашений на вечеринки. Газеты снова стали проявлять интерес к исчезновению Дикки, воодушевленные присутствием в Италии американского частного сыщика, которого нанял отец Дикки. Когда фотокорреспонденты из «Эуропео» и «Оджи» явились, чтобы сфотографировать дом и его самого, он велел им удалиться, а одного особенно настойчивого молодого человека просто взял под локоть и вытолкнул из гостиной. Однако в течение пяти дней не произошло ничего важного – ни телефонных звонков, ни писем, даже от tenente Роверини. Порой Том ожидал самого худшего, особенно в сумерках, когда чувствовал себя более подавленным, чем в другое время суток. Он представлял себе, как Роверини и Мак-Каррон вместе развивают теорию о том, что Дикки мог исчезнуть в ноябре, думал о том, как Мак-Каррон проверяет, когда он купил машину, и нападает на след, разузнав, что Дикки не возвращался после поездки в Сан-Ремо, а Том Рипли приезжал, чтобы договориться о продаже принадлежавших Дикки вещей. Он вновь и вновь вспоминал о том, как мистер Гринлиф устало и равнодушно попрощался с ним в то последнее утро в Венеции, как-то и не по-дружески, и воображал себе, как мистер Гринлиф с чувством негодования возвращается в Рим, потому что все усилия найти Дикки безрезультатны, и неожиданно требует провести тщательную проверку Тома Рипли, этого мерзавца, которого он послал за океан на свои деньги, чтобы тот попытался вернуть домой его сына.
Но по утрам Том снова был оптимистом. Хорошо, что Мардж, несомненно, верила в то, что Дикки тосковал эти месяцы в Риме. Все его письма она сохранила и, наверное, покажет их Мак-Каррону. Замечательные, кстати сказать, письма. Том был рад, что так тщательно обдумывал их, когда писал. Мардж следует занести скорее в актив, чем в пассив. Как все-таки хорошо, что в тот вечер, когда она нашла кольца, он отложил в сторону свой башмак.
Каждое утро, лежа в спальне, он наблюдал, как за окном, с трудом пробиваясь сквозь зимний туман, над мирным городом поднимается солнце, как оно несколько часов до полудня заливает все вокруг своими лучами, и это спокойное начало каждого дня сулило ему покой в будущем. Дни становились теплее. Было больше света, дождь шел реже. Скоро наступит весна, и в одно прекрасное утро, еще более прекрасное, чем эти, он покинет свой дом и отправится на пароходе в Грецию.
Через неделю после отъезда мистера Гринлифа и Мак-Каррона Том позвонил мистеру Гринлифу в Рим. Мистеру Гринлифу нечего было сообщить, но Том ничего и не ждал. Мардж уехала домой. Пока мистер Гринлиф в Италии, думал Том, газеты будут печатать сообщения об этом деле ежедневно. Но сенсационного материала о деле Гринлифа явно не хватало.
– А как ваша жена? – спросил Том.
– Нормально. Напряжение, впрочем, все-таки сказывается. Вчера вечером я как раз с ней разговаривал.
– Сочувствую, – сказал Том.
Он подумал, что надо бы написать ей хорошее письмо, несколько дружеских слов, пока мистер Гринлиф в отъезде и она одна. Жаль, не подумал об этом раньше.
Мистер Гринлиф сказал, что уедет в конце недели через Париж, где французская полиция также вела поиски. Мак-Каррон едет с ним, и если в Париже ничего не произойдет, оба отправятся домой.
– Мне, да и кому угодно, ясно, – сказал мистер Гринлиф, – что он либо мертв, либо намеренно скрывается. На свете нет ни одного уголка, где бы не знали о том, что его разыскивают. Кроме разве что России. Но он, по-моему, никогда не стремился в эту страну, а?
– В Россию? Нет, этого я от него не слышал.
Очевидно, мистер Гринлиф придерживался той позиции, что Дикки либо мертв, либо черт его знает где. В ходе телефонного разговора позиция «черт его знает» была превалирующей.
В тот же вечер Том отправился к Питеру Смит-Кингсли. У Питера были английские газеты, которые ему прислали друзья. На одной из них был запечатлен Том, выставляющий фотокорреспондента «Оджи» из своего дома. Том видел этот снимок и в итальянских газетах. Снимки, на которых он был изображен в Венеции, и фотографии его дома добрались и до Америки. Боб и Клио прислали ему авиапочтой его фотографии и материалы из нью-йоркских бульварных изданий. Все это казалось им ужасно интересным.
– Меня от этого тошнит, – сказал Том. – Я торчу здесь только затем, чтобы оказывать кому-то любезности и помогать чем могу. Если кто-то из газетчиков еще попытается ворваться в мой дом, я его пристрелю.
Он действительно был раздражен и возмущен, и это слышалось