* * *
Наутро позвонила Марина:
— Вика, я могу к тебе приехать?
— Зачем? — холодно осведомилась та.
— По поводу… вчерашних событий. Я еду.
И она положила трубку. Виктории Павловне не слишком-то хотелось выслушивать лживые оправдания хитрой подруги, которая теперь, лишившись соратника, решила вновь пойти на сближение. Вчера бросила на растерзание, а сегодня, видите ли, мчится! Хотя, как бы там ни было, Марина для студии — хорошее приобретение, и лучше бы ее сохранить. Бог с ними, с амбициями, дело важнее.
Марина выглядела отвратительно, под глазами синели круги.
— Считай, ночь не спала, — вздохнула она. — Все думала, думала. Я должна с кем-нибудь поделиться, а то совсем обалдею. Вика, ты знаешь точно, отчего он умер?
— На него упал блок для декораций.
— Этот блок когда-нибудь раньше падал?
— Ну, — изумилась Виктория Павловна, — нет, наверное.
— А почему он упал вчера? — настаивала Марина.
— Талызин говорит, был плохо закреплен и упал при прикосновении.
— А почему он был плохо закреплен?
Вика раздраженно пояснила:
— Потому что его плохо закрепили.
Марина не обиделась.
— А позавчера плохо закрыли люк. Тоже случайно, и тоже перед Евгением Борисовичем. Тебе это не подозрительно?
Виктория Павловна, не выдержав, засмеялась.
— Вот что значит писать детективы! Ты что, считаешь, его убили, что ли?
— Считаю, — серьезно подтвердила собеседница. — А ты — неужели нет? Если посмотреть на ситуацию со стороны…
— Со стороны смотрела милиция, и никаких таких глупостей им в голову не пришло.
— Кто знает, — покачала головой Марина. — Ведь твой Талызин сидел за столом вместе с нами и все слышал.
— Что — все? Пьяную болтовню?
— Тост, который произнес Преображенский. Он не показался тебе странным?
— Вы с Обалдевшим поклонником что, сговорились? — возмутилась Вика. — Да, он тоже талдычил про тост. А я считаю — ничего особенного, мало ли что артист несет после премьеры…
— Сперва я была уверена, что в конце Евгений Борисович обращался лично ко мне, но, чем больше вспоминаю, тем больше кажется, что нет, — задумчиво проборомотала Марина. — А как считаешь ты?
Тут уже Вика опешила окончательно.
— К тебе? А ты тут при чем?
— Потому что он извинялся. Правда, почему-то перед всеми, но потом открыто намекнул, что кто-то один понял его лучше других… я и решила, что это я.
— Перед тобой, по-моему, ему как раз извиняться было незачем, — едко заметила Виктория Павловна. — Это ярешила, что он обращается ко мне!
Марина неожиданно улыбнулась.
— Даже так? Честное слово, вчера я просто была не в себе, а надо было прояснить положение сразу — нам обеим стало бы легче. Слушай, по крайней мере, сейчас. Днем, еще до твоего прихода в студию, Евгений Борисович сказал мне, что вы с ним поняли, какой ошибкой было ставить мою пьесу. Что твоя постановка и его игра, возможно, спасут ситуацию, но в будущем вы, конечно, больше не станете иметь дело с такой бездарной дилетанткой, как я. Вы постараетесь на банкете донести до критиков, что все недостатки премьеры связаны лишь с очевидной слабостью пьесы, и ни с чем другим.
— Он… он так сказал?
— Да. Правда, существенно крепче!
— Во интриган! — почти восхитилась Вика, на душе которой моментально стало легко. — А мне, между прочим, совсем наоборот!
— В каком смысле — наоборот?
— Ну, что вы с ним не хотите больше иметь дело со мной, потому что я — никудышный режиссер. Вы будете работать с профессионалами, а студию пускай прикроют. Я там чуть с ума не сошла! А тебе, по-моему, хоть бы что. Болтала со мной как ни в чем не бывало.
Марина попыталась объяснить:
— Конечно, меня это не слишком порадовало, но я решила, что, по большому счету, вас можно понять. Вы действительно профессионалы, а я нет, и, если б вы ставили пьесу драматурга, имеющего вес, он бы смог вас поддержать, от меня же студии никакой пользы. Я прекрасно понимаю, как для тебя эта студия важна и что с тобою будет, если ее прикроют. Только было обидно, что ты не сказала мне сама, но я постаралась показать тебе, что зла не держу. Конечно, следовало сразу обо всем догадаться и поговорить без обиняков, но ты весь вечер обращалась со мной так холодно, что я совсем уверилась.
— В чем уверилась? — уточнила несколько запутавшаяся Виктория Павловна.
— Что ты действительно сделала… а, чего там! Сделала мне гадость за спиной.
— Издеваешься? Я обращалась холодно, потому что гадость сделала ты, а если б гадость сделала я, зачем бы я стала на тебя злиться?
— Вика, а тебе говорили, что ты хорошая? — не в тему, зато очень ласково спросила Марина после секундной паузы.
— Я? В каком смысле? Потому что на самом деле не делала тебе гадостей?
— Потому что не стала бы злиться на человека, которого обидела. Большинство людей несомненно стали бы.
Вика пожала плечами. Маринка страшная выдумщица, вечно у нее разные заумные фантазии! Впрочем, авторы все такие.
— Так, значит, Преображенский замышлял козни сразу против нас обеих?
— Или ни против одной — я теперь и сама не понимаю. Это можешь узнать только ты у своих друзей-критиков. Я вчера хотела послушать, о чем они сплетничают, да не было сил. Я думала, все равно никогда не стану больше писать пьес, и мне было почти безразлично.
— Неужто безразлично? — усомнилась Вика.
— Почти. Меня настолько радовало, что премьера позади, как будто я жизнью на этой премьере рисковала и теперь спасена, — усмехнулась Марина. — Сегодня сама удивляюсь.
— А на премьерах это обычное дело. Кстати, знаешь, Талызин… он сказал, что Евгений Борисович очень хорошо ему обо мне отзывался. В смысле, как о режиссере и организаторе.
— Я рада.
— Но почему он тогда… почему он издевался надо мной? Чуть с ума не свел!
— Как раз поэтому. Не одни мы с тобой волновались перед премьерой, он тоже, только мы по-разному это проявляли. Евгению Борисовичу требовались сильные эмоции, и он получил их от нас. Зато и играл как! У меня до сих пор стоит перед глазами! А как подумаю, что больше этого не увижу, хочется плакать. Ощущение какой-то невосполнимой ужасной потери. Я, конечно, эгоистка. Человек погиб, а я переживаю больше не из-за него, а из-за себя. У меня чувство, будто меня ограбили, украв что-то необычайно ценное, понимаешь?
— Он, конечно, гений, — не стала спорить Виктория Павловна, — но все равно… Я ведь тебе говорила про Ташиного котенка, да? Надо быть последней сволочью, чтобы это сделать! Ладно, нас с тобой помучить, раз это полезно спектаклю, но ты бы видела, что было с Ташей!
— Я толком так ничего и не поняла. Расскажи!
Вика помнила жуткий Наташин рассказ почти дословно. Марина слушала внимательно, напряженно. Дождавшись конца, переспросила:
— Она так и произнесла? «Я знаю, что тебя вот так же кто-нибудь убьет, и я прошу Бога, чтобы это сделала я». Вот так?
— Ну, примерно. А что? Не думаешь же ты…
— Я и сама не знаю, что думать. Но, если это сделала она, не имею ни малейшего желания ее выдавать.
— И дернул же его черт! — вырвалось у Виктории Павловны. — Знала, что он зараза, но не настолько же, прости его Господи!
— Наверное, он уже чувствовал себя убийцей, — мрачно предположила Марина. — Он ведь вживался в роль по-настоящему, почти на уровне переселения душ. Он готовился играть убийцу — и вел себя как убийца. Гений преображения — так его называли? Он заигрался, понимаешь? Словно это был уже не он, а его герой. А, снова став самим собой после премьеры, Евгений Борисович извинился. Реально?
— А вот и нет! — радостно сообщила Вика. — Ты сама себе противоречишь. Если на генеральной на Преображенского покушались с помощью открытого люка, так это была не Таша. У нее еще не было причин, правда? И у Тамары Петровны тоже не было. Если были, так у одной Галины Николаевны да у Дениса.
— Ну, у Дениса ревность, это ясно, а что Галина Николаевна?
— Как что? То же самое.
— За тридцать лет совместной жизни, пожалуй, ей пора бы и привыкнуть. Насколько я понимаю, ее супруг никогда не склонялся к моногамии.
— Изменял, конечно, но до развода все-таки раньше не доходило.
— И теперь бы не дошло, — уверенно прокомментировала Марина.
— Да, Даше он, конечно, даром не нужен, но Галина Николаевна этого не понимала!
— Даже и был бы нужен, сомневаюсь, что развелся бы. Мне кажется, он очень ценил жену и понимал, что ни с кем другим ему не ужиться.
— Но угрожал, что бросит ее в любой момент, стоит Дашеньке кивнуть. Помнишь?
— Слова. Он знал, что она не кивнет. Не такая она дура, какой притворяется!
— По-твоему, если кто не такой умный, как ты, значит, обязательно притворяется? Прости, Маринка, но ты на редкость к ней необъективна.
— Да, — покладисто согласилась Марина, — сама удивляюсь. Но ее настолько обожают остальные, что без моей любви уж как-нибудь обойдется. Не нравится мне подобный тип женщин!
— Что, подобная увела у тебя когда-нибудь парня? — Виктория Павловна с искренней заинтересованностью подождала ответа и, не дождавшись, добавила: — Ладно, не будем ссориться. Я-то убеждена, что у него седина в голову, бес в ребро. И Галина Николаевна тоже убеждена, иначе зачем она стала бы таскаться к нам на репетиции? Такого никогда раньше не было!
— Ты права, да. Главное, не то, собирался ли он ее бросать на самом деле, а то, что мнилось ей. А ей явно что-то мнилось. Значит, ты считаешь, это сделала она?
— О господи! — воскликнула возмущенная Вика. — Ничего подобного я не считаю! Я просто сказала, что она ревновала к Дашеньке, вот и все. А блок упал случайно, и люк был открыт случайно. Тебе вечно чудятся какие-то сложности там, где все просто.
— Две случайности подряд как-то маловероятны. Еще ладно одна… О, идея! На генеральной действительно была случайность — кто-то открыл люк и забыл его закрыть, например уборщица. Но эта случайность навела убийцу на мысль. Он понял, как легко подстроить несчастный случай в театре, понимаешь? Пошуровал с блоком и вызвал Евгения Борисовича на разговор в подсобку. Ты ведь помнишь тост? «Разговор еще