— Вы простите меня, Виктория Павловна! Ежели я не вовремя и вам помешал, то, может, я в другой раз… Сейчас проезжал мимо и подумал… чем вас к себе вызывать, уж лучше…
— Вам чаю или кофе? — уточнила Вика. — Или борща?
— Ну что вы! Я вовсе не хочу… будто бы навязался… я…
— Я варю очень вкусный кофе — конечно, если вы пьете крепкий. А борщ, признаюсь честно, готовил Лешка. Он сейчас в школе.
— Какого чудесного вы воспитали сына! В тринадцать готовить борщ — это уникально.
— Он сам воспитался, — машинально возразила Вика, несколько удивленная: когда это успела поведать Талызину о возрасте Лешки? — Ну так что, Игорь Витальевич?
Хозяйствовать она не любила, зато кормить обожала. Нет, иначе — она не представляла себе, что можно выпустить пришедшего к ней в дом человека, не угостив его хотя бы чашкой чая. А еще лучше — любимого ею кофе с бутербродами.
— Кофе, — кивнул следователь. — Спасибо.
Виктория Павловна сварила кофе, выложила на стол хлеб, масло, сыр и колбасу.
— Режьте сами, хорошо? А то один любит тонко, другой толсто. Да и вообще, я — сторонница самообслуживания.
— И хорошо. Я, кстати, тоже вроде вашего Лешки — умею борщи варить.
— Вашей жене повезло! — хитро среагировала Вика. Вот теперь по ответу выяснится, женат ли следователь. Не то чтобы ее это сильно волновало, однако любопытно.
— Не уверен, что являюсь большим подарком, — развел руками Талызин. — И сейчас вы в этом убедитесь. К сожалению, даже в такой приятной обстановке я вынужден думать о делах. Вы уж извините меня, Виктория Павловна.
— Это ваша работа.
— Да. Скажите мне, Виктория Павловна, накануне смерти несчастного Преображенского… то есть в пятницу… вы не припомните, не было каких-нибудь необычных событий? Инцидентов, обративших на себя всеобщее внимание?
— Нет, — твердо заявила Вика.
— А в тот самый день, в субботу? Я имею в виду, разумеется, не смерть, а что-либо еще. Ничего особенного не произошло?
Вика наивно захлопала глазами.
— Ну, конечно, произошло! Премьера.
— Ну, премьеру помню и я, — улыбнулся следователь. — А больше ничего не было?
И на легкое пожатие плеч с той же улыбкой ответил:
— Вы знаете, Виктория Павловна, что врать нехорошо?
— Нет, — моментально заявила она.
— Как — нет? — несколько опешил собеседник.
— Очень просто. Хорошо или нехорошо врать, зависит от обстоятельств.
— Да? Вы в этом уверены?
— Конечно. Вот, например, — оживилась Вика, — при встрече с приятельницей будет довольно странно, если я откровенно заявлю: «Ну, ты сегодня просто страшилище, а платье свое, кажется, нашла на ближайшей помойке». Я и не заявлю, а наоборот, навру, что она прекрасно выглядит. И ей лучше, и мне. Разве нет?
— Вы имеете в виду элементарную вежливость, — догадался Талызин.
— И ее тоже. Вообще, в жизни всякое бывает. Зацикливаться на правде глупо.
— Но вводить в заблуждение следственные органы тоже не слишком умно, — спокойно заметил Игорь Витальевич.
«Влипла», — подумала Вика, а вслух сказала:
— Не понимаю, о чем вы.
— О происшествиях. Трудно поверить, что вы забыли, Виктория Павловна, об эпизоде, в котором сами принимали весьма деятельное участие. Я имею в виду открытый люк, куда чуть не провалился покойный Преображенский.
— А, вы об этом! — старательно засмеялась Вика. — Я и думать не думала. Вы не знаете театра, Игорь Витальевич. Подобных происшествий там пруд пруди, я и внимания на них не обращаю.
Она не понимала толком, почему ей так хочется скрыть правду, но ужасно хотелось. Не его это дело, человека постороннего, выпытывать подноготную честных людей и вмешиваться в их личную жизнь. Ишь, явился, будто просто так, а сам выспрашивает! Обсудить все с Маринкой — это одно, а со следователем — совсем другое. Даже если предположить, что среди членов студии затаился убийца, почему из-за него должны страдать остальные? Только, скорее всего, никакого убийцы нет.
— Значит, покушения на ваших артистов, — хитро посмотрел на Вику Талызин, — происходят постоянно? Вот где, оказывается, требуется стационарный милицейский пост, а наивные участковые караулят на районных дискотеках…
— Ну какие покушения, Игорь Витальевич, побойтесь Бога! Сразу видно, что вы плохо знали характер Евгения Борисовича. Вы ведь не были с ним знакомы? — уточнила Вика, памятуя о Марининых размышлениях по данному поводу.
Но хитрый собеседник снова выкрутился, осведомившись:
— При чем тут характер Евгения Борисовича?
— Притом что он был большой фантазер и любил привлекать к себе внимание. Если б мы принимали всерьез его заявления, давно посходили бы с ума. Я лично привыкла его успокаивать, даже не вникая в причину. Теперь я действительно вспомнила, что-то такое с люком было. А кто вам рассказал?
— И замечательно, что вспомнили, — обрадовался Талызин. — Расскажите, пожалуйста, во всех подробностях.
— Ну какие подробности? Случайно остался открытым люк, вот и все. А Евгений Борисович, увидев, закатил скандал: мол, мог туда упасть. Так не упал же! Если на то пошло, скорее рисковал Кирилл, именно он должен был первым идти из левой кулисы, а он взял да вышел справа.
— Вот как?
— Ну да. Только Кириллу в голову не пришло придавать эпизоду с люком какое-то значение, он понимал, что это случайность. Кирилл, он нормальный, а Евгений Борисович… О мертвых ничего, кроме хорошего, но он был человек неадекватный, это вам всякий подтвердит.
— Тем не менее в данном случае Преображенский оказался прав, — задумчиво заметил следователь.
— В каком смысле?
— На следующий день он все-таки погиб из-за аналогичного эпизода.
— Ну, — смутилась Вика, — случайное совпадение… бывает…
— В одно случайное совпадение я поверю, — словно процитировал Марину Талызин, — а два уже наводят на размышления.
— На какие размышления? — двинулась напролом Виктория Павловна.
— Размышления о сомнении в их случайности, — витиевато ответил Игорь Витальевич.
— А разве… разве есть основания?
— Некоторые — есть. По крайней мере нет должной определенности.
— Вы хотите сказать, кто-то нарочно скинул Преображенскому на голову блок, а до этого нарочно открыл люк? И вы это серьезно?
— Не стану утверждать наверняка, Виктория Павловна, но отметать данное предположение нет причин. Итак, мы с вами вспомнили, что в пятницу был оставлен открытым люк. Евгений Борисович не обвинял в этом никого конкретно?
«Если знает, так чего спрашивает? Из вредности?» — пронеслось в голове у Вики. В нее словно вселился бес противоречия, и она с вызовом заявила:
— Не помню. Я не вслушивалась.
Ей вдруг показалось, что поведение ее Талызина веселит. По крайней мере глаза его подозрительно блестели. Впрочем, голос был серьезен.
— Ясно, ясно. А необычных происшествий, случившихся в субботу, вы тоже не помните? Кроме премьеры и смерти, разумеется. Например, связанных с племянницей Преображенского?
— Таша мандражировала перед премьерой, но ничего необычного в этом нет, — сухо пояснила Вика.
— Вы даже приезжали к ней домой.
— Конечно. Я была заинтересована в ее выходе на сцену.
— И что она вам рассказывала?
— Не помню, — закусив удила, повторила Вика. — Я ее успокаивала, а сама не слушала.
— У вас редкостный талант! — поразился следователь. — Никто из ваших собеседников даже не догадывается, что вы ничего из того, что они вам говорят, не слушаете. И тем не менее вы так ловко с ними управляетесь…
— Потому что я — Макиавелли наших дней, — неожиданно вырвалось у Виктории Павловны.
Последней реплики Игорь Витальевич уже не выдержал, громко расхохотавшись.
— И кто ж вам такое выдал? — полюбопытствовал он, совладав с собой.
— Марина.
— А, Марина Лазарева, автор пьесы. Кстати, вы хорошо ее знаете?
— Да, а что?
— И какого вы о ней мнения?
— Хорошего.
— А поконкретнее?
— Она совсем не типичный автор — спокойная и без закидонов. И симпатичная, хотя краситься не мешало бы и поярче.
Тылызин выжидающе помолчал, затем уточнил:
— Это все?
— А чего еще? — удивилась Вика.
— Ну, например, какие у нее были отношения с Преображенским?
— Да не было у них отношений! То есть, смотря в каком смысле вы интересуетесь. Нормальные отношения, хорошие.
— Его устраивала ее пьеса?
— Конечно, иначе он не стал бы в ней играть.
Следователь заметил:
— В небезызвестной статье Черновой имеется намек, что пьеса ему не нравилась.
— Потому что Маринка с Черновой поссорилась, — пояснила Виктория Павловна. — Маринка не умеет обращаться с журналистами. Наивная, как ребенок.
Игорь Витальевич несколько смутился:
— Извините за праздный вопрос, Виктория Павловна, но очень уж… В статье Черновой приведены ваши слова, и я был поражен… не то чтобы поражен, но все же… Или так принято выражаться в присутствии журналистов?
— Больно даст мне Чернова выражаться в ее присутствии! — хмыкнула Вика. — Она сама все сочинила, а я даже читать не стала, подписала не глядя. А то прочтешь, только расстроишься. Вон Маринка прочла, не подписала, и что теперь? Еще неизвестно, как ей это аукнется.
— Действительно подписали не глядя? — весело уточнил Талызин. — Или настолько же не глядя, насколько не слушаете собеседников?
— Да нет, как раз тут совершенно честно, — вырвалось у Вики.
Собеседник, казалось, не заметил ее просчета.
— Значит, и Даша Корнилова тоже могла не читать? — осведомился он. — В том смысле, что в статье приведены вовсе не ее реальные слова, а домыслы журналистки?
— Ой, да, Игорь Витальевич, тут я жутко виновата. Послала к ней Чернову, не предупредив, что с нею надо поосторожнее. Она задурила бедной Даше голову, та теперь сама не рада. Мы как раз вчера говорили об этом на поминках.
— А как по-вашему, Даша сильно обиделась на Галину Николаевну за вчерашнее?
— Ну что вы! Конечно, расстроилась страшно, но совсем не обиделась. Даша, она вообще добрая душа. А Галину Николаевну тоже по-женски можно понять.