н. Пальцы нащупали другой листок. Ирина уже в прихожей протянула ему нацарапанные наспех на случайном клочке бумаги номера своих телефонов – мобильного и домашнего. Она не спросила его телефон, словно хотела сказать – твоя свобода при тебе, звать тебя я не буду, захочешь – придешь сам. А я буду ждать. Он смотрел на листок со знакомыми цифрами из ее записной книжки, той, с которой она когда-то сидела в «Белой сове», и тогда между ними все было предельно ясно, вернее, ничего еще не было.
Шибаев поработал с документами, которые давно следовало привести в порядок. Работа нудная, не первостатейной важности, но ему требовалось занять себя хоть чем-то, а еще выразить таким образом недовольство собой и складывающейся ситуацией. Вроде как наложить на себя епитимью.
Он позвонил ей около шести вечера, не выдержал. По мобильному она была недоступна, а домашний молчал. Он, не желая смириться, набирал номер снова и снова и слушал бесконечные длинные сигналы и бесстрастный голос автоответчика…
– И как она? – спросил полный нетерпения Алик Дрючин вечером, когда они сидели на кухне Шибаева. Ужин на сей раз готовил хозяин, его очередь настала. Он приготовил свое коронное блюдо – яичницу с помидорами, которому научился у Веры. Импровизируя, он добавлял туда еще и красный сладкий перец, и ветчину, и даже сыр, если случался под рукой. Получалось каждый раз по-новому и просто «охренительно». Алик называл это блюдо французским рагу из кошки, которое хорошо тем, что в него можно набросать всякие остатки пищи, накопившиеся в холодильнике.
Шибаев поставил горячую сковородку на кафельный квадратик подставки. Уселся на табурет. Алик уже разлил. Они взяли стаканы.
– За любовь! – провозгласил Дрючин. Они выпили. Шибаев разделил яичницу пополам, сбросил в тарелки. Алик смотрел на него взглядом, полным ожидания. Он изнывал от желания услышать подробности. – Ну и… что? – подтолкнул он Сашу. – Как она?
Шибаев молча ел, отвечать не спешил.
– Что случилось? На нее снова напали?
– Нет, – наконец выдавил из себя Шибаев. – Не напали. Мы встретились случайно, она меня узнала…
– Ты же шел к Павлику, – напомнил Алик.
– Павлика мне не дали. Вера позвонила и сказала, что у них другие планы.
– Стервида!
Шибаев пожал плечами: с его точки зрения, обсуждать характер бывшей супруги – пустое занятие.
– И что было потом?
– Мы пошли за реку на озера. Потом…
– Потом?
– Потом к ней домой, она пригласила посмотреть картины…
– Ну и как тебе ее картины?
– Картины? Картины посмотреть не получилось.
Алик хмыкнул. Вопрос «ты ее хоть трахнул?» крутился у него на языке, но странная задумчивость Шибаева мешала его задать. Хотя разве и так не ясно?
– А муж?
– Муж в Испании, там у них дом.
– Ого! И здесь дом, и в Испании!
– Она сказала, что он там не один.
– А с кем?
Шибаев взглянул выразительно.
– Неужели с бабой? – поразился Алик. – И она… Ирина знает?
– Ты же сам говорил, что он не прячется со своими…
– Да, но все-таки… все-таки. Жаловалась?
– Нет, наоборот, говорила, кто без греха, пусть бросит камень.
– Интересно. – Алик задумался. А может, так и надо? Не ревновать до посинения, не скандалить, не выяснять отношения, а жить и не мешать жить… партнеру. В этом есть своя философия, но для ее применения нужен определенный характер. И полное равнодушие к тому же партнеру. – Она что, не любит мужа? – спросил он.
– Говорит, не любит.
– Значит, деньги, – подвел итог Алик. – Презренный металл. – Он был разочарован, он воображал Ирину мученицей, а она оказалась приземленной реалисткой.
– И что ты теперь собираешься делать?
– Ловить Григорьева. Не могу достать его уже четвертый день.
– Да, ситуевина… – протянул Алик. – Ты уж постарайся выяснить с ним отношения, чем раньше, тем лучше. – Алику не терпелось вернуться к теме, которая безмерно его волновала. – Ну, и… как она?
Шибаев сосредоточенно жевал.
– Слушай, а может, у тебя это серьезно? – вдруг догадался Алик. – У тебя это что… действительно серьезно? Ты что, втрескался в эту Григорьеву? Ну, Ши-Бон! А как же…
– Да что ты, как пацан, – Шибаев с досадой отложил вилку. – При чем тут… втрескался!
– Но, если она была с тобой, значит, у нее никого нет? – вел дальше Алик. – Или… что?
– Не знаю. Не похоже, что есть.
– Ты ей рассказал, что знаешь Григорьева? Что он тебя нанял?
– А ты бы рассказал?
– Лучше бы тебе держаться подальше от них обоих, – заметил после недолгого молчания адвокат. – Если он собирается разводиться… Не надо бы тебе путаться с ней.
– Ты думаешь, я дурак? Не понимаю? – угрюмо спросил Шибаев. – Я все понимаю, не идиот.
– Первое, что надо сделать, развязаться с ним, – рассудительно сказал Алик.
– Я понимаю.
– И постарайся не встречаться с ней больше.
Шибаев промолчал, глядя в тарелку, и Алик понял, что его ценные советы адвоката по бракоразводным делам никому здесь не нужны и напрасно он сотрясает воздух. Ши-Бон упрям как бык, и если его потянуло к этой Ирине, то пиши пропало! Незаурядная женщина, подумал он ностальгически. Недаром Ши-Бон слетел с катушек. Он, Алик, сразу просек, что она личность. С одной серьгой!
Он испытывал чувство, похожее на зависть, хотя понимал, что Шибаеву не позавидуешь. Богатая избалованная женщина, художница, у которой вилла в Испании… Он искоса взглянул на приятеля. Была у него уже такая однажды, морочила голову, металась от него к другому, не могла выбрать между любовью и деньгами. О, женщины! Кто сказал: «Предательство вам имя!» Кажется, Шекспир…
И что интересно, пришло ему в голову, как личность – так непременно предательница и стерва, а как верная и порядочная – так размазня, клуша, ни рыба ни мясо. Вот и летит бедный мотылек вроде Шибаева на яркий огонь и сгорает синим пламенем. Только пепел остается, который потом сдувает ветер.
Так заранее оплакал Алик Дрючин, романтик и философ, а также опытный адвокат по бракоразводным делам, который насмотрелся всякого в своей жизни и практике, очередное серьезное увлечение своего друга Ши-Бона.
Глава 8Художник на пленэре
Сэм Вайнтрауб расплатился с таксистом, который тут же с облегчением развернулся и умчался, оставив его посреди нечистого и сомнительного места – заросшей бурьяном узкой проселочной дороги, вдоль которой тянулись покосившиеся не столько заборы, сколько их остатки – трухлявые столбы и отдельные доски, за которыми ничего не скрывалось, кроме зарослей реликтовых, судя по величине, лопухов и древних корявых не то яблонь, не то слив. Улица Круглая, дом девятнадцать. «Поблукав» (как говорила его тетя-одесситка) немного, он обнаружил дом номер пятнадцать – похоже, нежилой. Дальше шел пустырь с курганами, поросшими знакомыми лопухами. Тишина стояла вокруг какая-то первозданная, только птицы посвистывали, перепархивая с ветки на ветку, нисколько его не боясь.
Он упорно продвигался вперед, оглядываясь по сторонам и не забывая смотреть под ноги. По обочинам дороги бледно голубел цикорий и покачивала головками скромная белая кашка. Сэм представил себе, как бывает здесь, когда разверзаются хляби небесные и идет дождь. Полная отрезанность от мира, полная безысходность. Он не подозревал, что люди могут жить в подобных гиблых местах.
Дорога внезапно кончилась, словно ее обрезали, упершись в глубокий, как преисподняя, овраг. Склоны его поросли густым, сложно переплетенным кустарником – шиповником и терном, насколько он мог судить по крупным оранжевым и сине-сизым ягодам помельче. Тропинки вниз не было, что неудивительно – кому может прийти в голову блажь спускаться в мрачную и неприветливую глубину?
Сэм постоял на краю бездны, раздумывая. Дома номер девятнадцать не было. Номер пятнадцать стоял на месте – полуразвалившаяся хибара, в которой, похоже, никто не живет, а девятнадцатого нет. Нет также и семнадцатого. И спросить не у кого – полное безлюдье вокруг. И тишина. Со дна оврага ощутимо тянет холодом и сыростью. Неуютное, однако, местечко. Сэму показалось, он различает слабый шум ручья.
И что прикажете делать дальше?
Он вздрогнул, услышав лай собаки где-то рядом. Сначала ему показалось, что лай доносится из оврага, потом он понял, что не из оврага, а откуда-то слева. Он пошел на лай, пригибаясь под ветками изломанных корявых полумертвых деревьев, и вскоре наткнулся на дом, заросший до самой крыши диким виноградом. Лохматый черный пес выскочил ему навстречу, заливаясь громким лаем. Но нападать не спешил и близко не подходил. Сэму показалось, на морде его написано удивление. «Эй, собака! – окликнул его Сэм. – Где хозяин?» Пес перестал лаять, закрутил хвостом и присел. Склонил голову на бок, рассматривая чужого человека веселыми глазами. Он был молод и любопытен.
– Кубик! – позвал мужской голос, и пес, радостно взлаяв, метнулся к дому и тут же снова вернулся. – Кто там, Кубик?
– Извините! – закричал Сэм невидимому мужчине. – Я ищу дом номер девятнадцать!
– Мы девятнадцать. Кто нужен?
Сэм обошел хибару в поисках двери. Хозяин стоял на пороге, настороженно всматриваясь в незваного гостя. Был это крупный мужчина вполне дикарского вида – бородатый, давно не стриженный, в линялой клетчатой рубахе с засученными рукавами и в старых замызганных джинсах.
– Вася? – неуверенно произнес Сэм, всматриваясь в него. – Васька, черт кудлатый! Не узнаешь?
– Семен? Ты? – Мужчина сделал шаг навстречу, растерянный и полный сомнений. – Семка! Откуда?
Они обнялись, хлопая друг друга по плечам, неуклюже топчась на месте. Вася все повторял в изумлении:
– Ну, Семка, ну, учудил, старик! Не ожидал! Честное слово, не ожидал! Откуда ты свалился?
Кубик оглушительно лаял, припав на передние лапы.
– Оттуда! – отвечал Сэм, чувствуя жжение в глазах. – Все оттуда же! А ты забрался черт знает куда, никто ничего не знает, исчез, говорят, может, помер давно! А ты здесь, в этой глухомани! На природу потянуло?