Это было лучше, чем ничего. Это был шанс. И Боря, засучив рукава, бросился приводить конюшню в порядок. Выпустил листовку, обещая грандиозное событие в мире искусств, открыл сайт на Интернете, свел знакомства с журналистами и искусствоведами, стал мотаться по студиям и тусовкам в поисках молодых талантов. Он понимал, что связываться со старыми мастерами и престижными аукционами еще не время, не потянет он старых мастеров, надо сначала раскрутиться, а потом все будет. Он приехал сюда, в родной город, и развил здесь такую же бурную деятельность, встречаясь с художниками, скупая картины, прочесывая антикварные лавки и барахолки, и вдруг наткнулся на Сэма Вайнтрауба, который сидел на бывшей родине уже месяц. Наткнулся и застыл как вкопанный, позеленев от зависти. Семка Вайнтрауб, проныра с носом по ветру, добычливый, нахальный, верткий, уже владелец арт-гэлэри на Манхэттене! Не потерялся, проходимец!
Они обнялись, душевно расцеловались и уселись в первом попавшемся ресторане. Пили водку, зорко поглядывая друг на друга и хлопая по плечу, хвастались, привирали, рассказывая про замучившую обоих ностальгию, по причине которой они здесь и оказались. И ни на грош друг другу не верили. Сэм требовал показать фотографию баронессы, потому как у них в Штатах баронесс нету и никогда не было, у них там демократия. Боря врал, что не захватил фотографию с собой, что жена его красивая женщина, что у них торговый дом, они безумно счастливы, а он крутится как белка в колесе – шутка ли управлять всем этим хозяйством! Подлец и пошляк Семка ухмылялся, притворяясь пьянее, чем был, подзуживал и расспрашивал про секс с титулованой особой, какой у них этикет в постели, на «вы» они во время траха или как. Боря отшучивался, мысленно посылая однокашника куда подальше.
Потом Боря Басов организовал встречу бывших соучеников.
…Он позвонил Изабо сегодня утром, предложил встретиться. Она отвечала вяло и нехотя. Но Боря был настойчив и убедителен, и она сдалась. И сейчас он наводил марафет, рассматривал себя в зеркале, выдергивая случайный волосок из ноздри, полировал ногти, долго выбирал галстук и носки. Когда-то она нравилась ему, он даже попытался однажды подойти поближе, но безответно. Ходили сплетни, что у нее роман с руководителем их курса и тот прочит ей великое будущее. Она была тогда легкая, подвижная, не ходила, а летала, в глазах плескались радость и ожидание. Большие надежды не оправдались. Изабо была на встрече, повзрослевшая, зрелая, молчаливая. Рано ушла. Интересная женщина, с тайной, как определил опытный Боря. Он так и не успел с ней поговорить. А спустя неделю взял ее телефончик у вездесущего Семки Вайнтрауба и позвонил. «А баронесса?» – ухмыльнулся Семка. «Иди к черту!» – ответил Борис искренне.
…Они сидели под пальмой, настоящей, а не пластиковой, в «Прадо», который Боря сразу оценил за респектабельность – в его время таких крутых заведений еще не было. «Прадо» – ресторан для деловых встреч, тут нет ни цыган, ни визжащих певиц, ни упившихся гостей. Пианист во фраке, с длинными седыми кудрями, едва слышно перебирает клавиши рояля. Горят свечи, сверкает хрусталь, снуют бесшумно официанты. Сноб Боря Басов отдыхал здесь душой – сюда можно совершенно свободно привести даже Райнхильд фон Онезорге с ее жесткими требованиями к кухне и обслуживанию.
Изабо сидела печальная и молчаливая. Под темными глазами синева, худые нервные руки на столе сцеплены так, что побелели косточки. И еще что-то было в ней, что Боря чувствовал своей тонкой и трепетной душой художника. Женственность! Именно женственность. Славянские женщины удивительно женственны. Многие ошибочно думают, что это качество присуще всякой женщине. Отнюдь! Одной на тысячу, а то и меньше. Боря затруднился бы определить, что это такое. Это не живость, не кокетство, не красота, не… не… Это женственность! И это есть в Изабо. Имя удивительно подходило ей – благородное, изысканное, аристократичное. Боря любовался ею, глаз не мог отвести, и рот его непроизвольно растягивался в улыбке. Он чувствовал, что улыбается слишком много, а Изабо, наоборот, печальна и задумчива, но ничего не мог с собой поделать. Он оценил ее платье цвета бургундского, простое, изящное, с длинным вырезом, открывающим смуглую прекрасную ложбинку, и единственное украшение, мерцавшее в этой ложбинке, – крупную подвеску с неровно квадратным рубином, обрамленным в платину и алмазы. Вещичка была дорогая, старая, уж он-то знал в этом толк.
– Как ты, Изабо? – спросил он, забирая ее безвольные руки в свои. – Где? С кем?
Она неприметно пожала плечами. Потом сказала:
– Хорошо, наверное. Домашняя хозяйка. Веду дом…
– Я вспоминаю наше студенчество… Прекрасное время, мы были молодыми, каждый считал себя гением!
– Да… – уронила она. – Я тоже считала себя…
– Ты пишешь?
– Почти нет. Так, понемногу, для себя. – Она усмехнулась, не глядя на Борю.
– Но я же помню… – настаивал он.
– Ты сам сказал, Боря, мы все считали себя гениями. Но мы не стали гениями. Ты же видел ребят… Виталик Щанский и Коля Башкирцев скорее ремесленники, высоты не хватает. Хотя у Виталика есть неплохие работы. Ты не заглядывал в Союз художников? Там постоянная выставка молодых, хорошие есть ребята. И знаешь… – Она улыбнулась. – Существует четкая грань между женской и мужской живописью, чего раньше я не замечала. Есть потрясающие художницы, я захожу иногда, покупаю что-нибудь.
– Я бы хотел посмотреть твои картины, Изабо.
Она снова пожала плечами и не ответила.
– Я открываю галерею в Берлине, – не удержался Боря. – Я так ждал этого. Я счастлив, Изабо! Я шел к этому очень долго!
– Сема сказал, твоя жена аристократка.
– Баронесса.
– Настоящая?
– Настоящая. Самая настоящая, родословная с девятого века.
Изабо снова улыбнулась, и Боря слегка покраснел. Неудачное словцо – родословная, как у собаки. Расхвастался, идиот! При чем тут баронесса, Изабо даст фору любой аристократке!
– А кроме галереи… для души?
– Это и есть для души. А все остальное… Нет, забросил. Мне всегда больше нравилась графика, да и то… я и тогда знал, что я не гений. – Не удержался, уколол: – В отличие от вас!
Она засмеялась. От вина лицо ее порозовело и заблестели глаза, и Боря откровенно любовался ею.
– Я все-таки хочу посмотреть твои картины! – настойчиво повторил он.
– Хорошо, как-нибудь… Но смотреть нечего, честное слово.
– Ты замужем? – спросил он вдруг.
Изабо взглянула на него в упор, и Боря понял, что оплошал.
– Что? – Он снова взял ее холодную руку. – Я что-то не так сказал? Извини, моя хорошая!
– Моего мужа убили неделю назад, – произнесла она ровным голосом. – Банкир Григорьев, слышал? Все газеты кричали, и по телевизору в местных новостях…
– Григорьев – твой муж? – поразился Боря. – Я не знал. Извини! Какое горе… – Он поднес ее руку к губам. – Бедная моя…
Они помолчали. Потом Боря спросил осторожно:
– А что полиция?
Изабо пожала плечами.
– Ищут…
Она больше ничего не сказала, но в этом единственном ее слове и жесте было столько горя, безнадежности и усталости, что Боря смутился.
Изабо сидела с опущенной головой. И он вдруг почувствовал страшное желание выговориться, рассказать ей о своей жизни, не о той, выдуманной, а правду! Всю правду и ничего, кроме правды. Роскошь, в которой он себе отказывал всю свою жизнь. Да и потребности не было и, самое главное, человека, которому можно рассказать.
Он говорил Изабо о своей странной жизни, положении не то любовника, не то альфонса при жене-миллионерше, о ее жестком характере и прижимистости, о ее смертельной болезни, о шансе получить наконец вожделенную галерею и в перспективе… независимость! Изабо слушала внимательно, руки не отнимала, и Боря подумал вдруг, что возможно… когда-нибудь… почему бы и нет? Изабо притягивала его, он представил ее в своей галерее, встречающей гостей… На открытии выставки, в длинном вечернем платье, с дизайнерскими украшениями, безумно дорогими, с высокой прической и печальными глазами. Теплая, женственная, красивая. И непременно две-три ее картины, что-нибудь в ее стиле, изысканное… Тут он поймал себя на мысли, что не помнит ни одной из ее картин! Помнит, что она подавала надежды и ее хвалили, но… увы! Ни одного сюжета не возникало перед глазами. Ну, ничего, это поправимо. Он напросится в гости, завтра же!
И мысль о том, что она наследница мужа-банкира, тоже была приятна. Деньги никогда не бывают лишними. Пусть все уляжется.
И еще одна совсем маленькая и тайная мыслишка мелькнула – мужья и жены должны уходить вовремя. Мыслишка была довольно подлая, и Боря одернул себя…
Изабо почти ничего не ела, но от вина не отказывалась. Боря ел за двоих, «Прадо» славился кухней – баранина, тушенная с овощами в красном вине, оказалась не хуже, чем в дорогих европейских ресторанах. Даже лучше! Боря рассказывал о торговом доме жены, столетний юбилей которого широко отметили четыре года назад, об аукционах и поездках в Африку и Азию, вспоминал всякие забавные эпизоды, называя по именам известных ювелиров. Рассказывал слегка небрежно, даже насмешливо, словно давал понять, что это все ерунда, это вынужденно, прелюдия к настоящему делу всей его жизни – художественной галерее. Изабо слушала внимательно, иногда роняла короткие фразы, но больше молчала.
Боря Басов вдруг понял, что к смыслу его жизни добавился еще один пункт, и теперь он страстно хочет не только галерею, но и эту женщину! Ее нужно увезти отсюда. После того что случилось с ее мужем, жизни здесь ей не будет, ее всегда станет сопровождать дурное истеричное любопытство толпы. Интересно, что случилось с банкиром? Ограбление? Или конкуренты? Он читал про беспредел в этой стране и каждый раз думал, что ему все-таки повезло несмотря ни на что…
Глава 17Возрождение
Вася Монастыревский творил – жадно, страстно, неистово! Изголодавшийся, забыв обо всем на свете, он швырял на холст краски, размазывал пальцами, черенком кисти, мастихином. Сэм, превратившийся в няньку, силой отрывал его от мольберта, усаживал под яблоню, совал в руку ложку.