– Вот-вот выпадет снег, – с фальшивым оптимизмом сообщал Алик. – И уже мороз! Три ниже нуля! Скоро Новый год! На площади лежит елка. Доктор сказал, что тебе можно выходить. Заживает – как на собаке. Как на Шпане.
Шибаев молчал.
– Мороз и солнце! – восклицал Алик. – День чудесный, как сказал классик. Выйди хотя бы на балкон! Дыхни!
Шибаев молчал.
Пришла проведать мальчиков Геля, подружка Ирины. Румяная, веселая, она принесла с собой вкусный морозный дух и апельсины. Принялась хлопотать на кухне. Накрыла на стол. Алик, радостный, полный смутных надежд, смотался за шампанским. Их печальное жилье наполнилось женским смехом и визгом. Геля до слез смеялась над бородатыми Аликовыми анекдотами, кокетничала с ним и с удовольствием пила шампанское. Если бы она нравилась Алику меньше, он сказал бы, пожалуй, что Геля «лакала» шампанское, как воду.
Шибаев оставался безучастным.
Геля и Алик обменивались соболезнующими взглядами. Потом как-то так получилось, что они забыли о нем напрочь. Дрючин пошел рассказывать анекдоты по второму кругу, Геля снова хохотала до слез. Потом он отправился ее провожать и вернулся только под утро.
Шибаев ни о чем не спросил, и Алик, которого распирало желание поделиться, сник.
Однажды заглянул на огонек капитан Коля Астахов. Привел с собой друга, профессора философии – красавчика с седыми висками, в пижонском белом плаще до пят на меховой подкладке – мечте всей Аликовой жизни. Коля принес в подарок бутылку водки, профессор – выпендрежный коньяк «Remy Martin» в черно-красном футляре – кто бы сомневался, подумал Алик завистливо. Звали философа Федор Алексеев.
Шибаев молчал. Коля Астахов был озабочен и хмур. Профессор втихаря сообщил Алику, что у капитана семейные проблемы. Философ оказался своим парнем, был дружелюбен в общении и к тому же холост. Алик, почувствовав в нем родственную душу, распустил перья, отыгрываясь за долгие дни словесного воздержания. Они подробно обсудили международную обстановку и причины этнических конфликтов, поговорили о смысле жизни и неадекватных поступках человека, диктуемых подсознанием. Алик был очарован профессором и пригласил его заходить запросто, без церемоний.
Алексеев несколько раз обращался с чем-то к Шибаеву, но тот отвечал односложно и нехотя. В конце концов Алику стало неловко за него.
Он пошел провожать гостей, а когда вернулся, полный досады, сказал резче, чем собирался:
– Ши-Бон, ну, сколько можно тюльку давить? – выдал и сам удивился – из каких глубин подсознания всплыла сия странная идиома? – Шибаев не пошевелился, и это завело Алика еще больше. – Люди пришли, проявили внимание! – завопил он, бросая пальто на пол. – А ты как… не знаю кто! Как хмырь! – У него чуть не вырвалось «упырь», но в последний момент он сообразил, что «упырь» в данной ситуации вроде не катит. – Ладно я, я при тебе вроде подстилки! Об меня можно ноги вытирать, мне можно ничего не рассказывать! Меня можно не замечать! Я никто! Я бегаю вокруг тебя, забросил клиентуру, с ума схожу, из шкуры вон лезу как… последняя падла! Я готовлю, наконец! А ты… блин, достал уже! – Алик орал, растравляя себя и заводясь все больше и больше. – Твою мать, Ши-Бон, черт бы тебя побрал! Как ты мне осточертел со своей гребаной мировой скорбью! Жизнь продолжается! Выжил – значит, живи дальше! Продолжается, понимаешь, твою мать? Про-дол-жа-ет-ся! Не хочешь жить, пошел вон! Пацан сопливый! Люди на войне теряли близких! Ты что, один такой? Разнюнился, мать твою! – Алик пнул свое пальто, распираемый гневом, и выкрикнул: – Вставай! Сейчас пойдем воздухом дышать! Одевайся!
– Не ори, – отозвался Шибаев, с удивлением глядя на друга и пытаясь сесть. Алик с трудом подавил в себе желание броситься на помощь. – Чего ты хочешь от меня?
Был Шибаев страшен. Худ, бледен. Он сидел на диване, далеко вытянув длинные тощие ноги, и хмуро смотрел на Алика.
– Одевайся! – приказал тот. – Идем гулять! Сию минуту!
– Не сходи с ума! Первый час ночи.
– Одевайся!
…Они вышли в светлую зимнюю ночь. Шибаев стал посреди тротуара, закрыл глаза. Глубоко и осторожно вдыхал. Морозный воздух был сладок и щекотал ноздри. Пахло снегом. Тротуары подмерзли и были звонки. Алику показалось, что он увидел сверкающую снежинку, пролетевшую в свете фонаря. Было тихо и нехолодно. В розоватом небе едва угадывались звезды.
– Пошли елку посмотрим. Может, уже поставили.
Они медленно шли к площади. Не шли, а едва тащились. Алик протрезвел на свежем воздухе и уже сожалел о своем порыве. Чувство вины и жалости поднималось в нем, как тесто в квашне. Он не знал, что сказать, а потому молчал. Шибаев шел, как автомат, – сутулый и длинный, равнодушно и скупо переставлял ноги.
– Я понимаю, – произнес вдруг Александр. – Мне без тебя каюк. Разве я не понимаю? Ты извини…
– Да брось ты! – обрадовался Алик. – О чем речь! Я только хотел… Ну, сколько можно? Нужно жить дальше, Ши-Бон. Ирина… – Он испугался и замолчал. Они ни разу за все это время не обсуждали того, что произошло.
– Плясунья на канате… – вдруг сказал Шибаев.
Алик не понял и переспросил:
– Плясунья?
– Она… Ира хотела нарисовать плясунью с красным зонтиком, бегущую по канату.
– Почему именно плясунью? – обрадовался Алик.
– Она говорила, что это не человек…
– Конечно, не человек, – попытался пошутить Алик. – Женщина!
– Это не человек, – повторил Шибаев. – Это характер.
– Плясунья на канате – характер?
– Да. Кто угодно может стать плясуньей на канате – ты, я… Она! Нужно только идти вперед… до конца.
– Интересная мысль! Вообще, Ши-Бон, я тебе еще тогда говорил, если помнишь… Ирина была необыкновенная!
Шестым чувством Алик понял, что уже можно. Можно говорить о ней. Шибаев теперь как приоткрытая дверь. Как льдина, пустившая соки. Теперь можно!
– Ирина Сергеевна… – протянул он и вздохнул. – Женщина с одной серьгой… Я сразу понял, Ши-Бон! Помнишь, я еще сказал тебе, что она необыкновенная! – повторил он.
– Помню.
Наступила долгая пауза. Потом Алик сказал:
– А этот Быков… Запись ведь так и не нашли! Значит, он врал? Ты говорил, что у него запись со второй видеокамеры… из гостиной, и если он шантажировал…
– Не было шантажиста, Алик.
– Как это не было? – удивился Алик. – А Быков?
– Быков – убийца, а не шантажист.
– Но ведь он шантажировал!
– Нет.
Алик остановился и недоуменно посмотрел на Шибаева.
– Как это нет? А кто звонил Ирине ночью?
– Никто не звонил. Быков позвонил всего один раз по ее же просьбе. В ту ночь, когда я был у нее.
– Но… зачем? – Алик снова остановился, окончательно сбитый с толку. – Зачем?
– Ей нужно было столкнуть нас. Быкова и меня. А запись… Да, была вторая запись. Работали обе видеокамеры – внизу, в гостиной, и наверху, в спальне.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Я забрал ее. Ту, что из гостиной, вторую.
– Ничего не понимаю! Ты забрал запись? Откуда?
– Из квартиры Быкова.
– Ты что, был у него?!
– Был.
– Когда?
– На другой день после драки. Помнишь, я дал тебе номер машины, попросил узнать чья… В ту ночь я проводил Ирину, возвращался к твоей знакомой и в переулке около дома заметил машину, припаркованную под запрещающим знаком. Еще подумал, что, видимо, спешил мужик. Нападавший скрылся в этом переулке, и сразу же заработал двигатель. А там стояла только одна машина.
– Подожди, Ши-Бон! Я узнал, чья машина и адрес, но никогда не думал… Все так завертелось… Когда же ты побывал у него? Ты же лежал!
– Я не лежал. После того как ты утром позвонил, я сразу же пошел к нему. Сидел на скамейке перед домом, ждал. Я хотел увидеть его. В арке оказалось темно, я был не уверен… А утром увидел и узнал. Это он выдавал себя за Григорьева. Он ушел, а я поднялся к нему. Грязная нора, вонь, беспорядок. Пустые бутылки на полу, прямо у дивана. Он пил и смотрел кино. Гонял раз за разом и пил.
– Он смотрел вашу запись?
– Да. И тогда я понял… Знаешь, Алик, я не понимал, зачем он на меня напал. Он ведь пришел меня убить. На мой взгляд, в этом не было никакого смысла. А у него в доме я догадался почему. Он подыхал от ревности!
– Подожди, Ши-Бон! Ты хочешь сказать, что они… Ирина и Быков… что он был ее любовником?
– Да.
Алик задумался, переваривая услышанное. Бросился на защиту Ирины.
– Необязательно любовник! То, что он смотрел запись, ни о чем не говорит, поверь мне, Ши-Бон. Я бы в суде от такого доказательства камня на камне не оставил!
– Там еще была фотография, они вдвоем на пляже. Судя по декорациям, где-то за границей. Возможно, в Испании…
– В Испании! – Алик присвистнул. – Ни фига себе! Они что, наезжали на виллу оторваться по очереди? То Григорьев, то Ирина? С компанией?
– Не знаю.
– Коля Астахов ничего не говорил о фотографии! Ты ее тоже унес? – догадался Алик.
– Да. Она стояла на тумбочке в спальне.
– Ну, Ши-Бон, ты меня просто убил! – Алик расстегнулся, стащил с шеи шарф. Ему стало жарко. – Надо же! – повторял он. – Надо же! Но… подожди, Ши-Бон, тогда что же получается… Это с самого начала было частью их плана, я имею в виду, что вы станете любовниками, чтобы создать тебе мотив для убийства. Он знал, что она будет спать с тобой!
– Одно дело – знать, а другое – увидеть. Ревность, это такая штука, Алик, сам знаешь. А потом, когда он обнаружил, что я забрал запись и фотографию, он вообще озверел. Увидел меня в лесу и сразу же выстрелил.
– Но тогда какого хрена ты поехал с ней? – перебил Алик. – Если ты понял, что они вместе? После того как он чуть не убил тебя в подворотне? Жить надоело?
– Поехал, как видишь… Жить не надоело. Как бы тебе это объяснить… Одним словом, мне было интересно. Как ты говоришь – по-человечески интересно!
– В рулетку решил сыграть?
– Вроде того.
– Глупо! И без оружия! Как можно было так подставиться?
– Я бы все равно не успел выстрелить. Он ведь понял, что я знаю про него.