– Идиотизм какой-то! Ничего не понимаю! Значит, она рыдала, что, не дай бог, запись попадет в руки полиции, это улика, они и так думают, что она замешана в убийстве. А ты знал, что у Быкова записи уже нет, так?
– Так. Запись тут вообще ни при чем. Быков ведь не шантажист.
– Ну да, он убийца. Объясни мне, Ши-Бон, зачем было устраивать это… весь этот балаган? Она привезла тебя к нему, чтобы он тебя убил?
– Можно и так сформулировать. Но… нет. Вряд ли. Не верю.
– А как еще можно сформулировать?
– Я знал, что у нее есть пистолет. Я заглянул к ней в сумочку.
– И что?
– А то. Он ведь ей был не нужен. Подумай сам, зачем ей пистолет?
– Понятия не имею. Я ее вообще не понимаю. Мало ли зачем. На всякий случай.
– Все очень понятно и очень просто. Я сказал ей, что оружия у меня нет. Что шантажисты никогда не убивают. Оно мне просто не нужно. И тогда она взяла пистолет мужа.
– Ну и что? Ну, взяла… Ты хочешь сказать, что она собиралась убить Быкова? Или… что ты имеешь в виду?
– Я предположил, что она хочет убить Быкова. Вообще-то его должен был убить я… Помнишь, ты все спрашивал, зачем он показал личико. Затем и показал, чтобы я его узнал и выстрелил первым!
– Но это же абсурд! Не понимаю! Если они были вместе…
– Вместе. В силу необходимости. От сообщника по убийству чем раньше избавляешься, тем лучше…
– Какие-то джунгли! Дикий Запад! Но она могла и без тебя с ним разобраться! Зачем разыгрывать шантаж, тащить тебя в лес, подставлять под пистолет Быкова? Зачем?
– Не могла она без меня разобраться! Неужели непонятно? – с досадой воскликнул Шибаев и остановился.
– Да почему же не могла? – заорал Алик, тоже останавливаясь.
– Потому что я был нужен ей… ну, скажем, для легенды, как свидетель – мол, мы поехали разбираться с шантажистом, тот выстрелил в меня, а я в него. Или я бы выстрелил первым… Уж она смогла бы это устроить, поверь мне. Понятно? Я ее очень разочаровал, когда сказал, что пистолета у меня нет. И ей пришлось взять свой и самой стрелять в шантажиста. Стрелять, защищаясь, понимаешь? А Быков и есть на самом деле убийца Григорьева. Остаются второстепенные детали, но главный его мотив – месть банкиру, который выбросил его на улицу, и шантаж. Все довольны. Особенно твой капитан Астахов.
– А если бы Быков тебя убил? Он же чуть не убил тебя в подворотне!
Шибаев пожал плечами и промолчал.
– И ты тем не менее как последний дурак поехал туда. А тебе не приходило в голову, что он бы убил тебя и они бы заявили, что убийца и шантажист – это ты? Та первая схема – убить банкира и подставить тебя – не сработала: ты им спутал все карты, когда удрал из Ольшанки. А если бы они убили тебя в лесу, то сработала бы! Ирина бы рыдала, что виновата в смерти мужа, спуталась с негодяем-детективом, который убил его, когда тот обнаружил фильм. А после этого стал шантажировать ее, вдову! А при обыске у тебя нашли бы запись, ту, первую, которую ты унес из Ольшанки. Да и вторую, быковскую, тоже! Что и требовалось доказать! Quod erat demonstrantum! Чего еще ожидать от паленого мента?
– Почему не приходило? Приходило. Но не мог я ее отпустить одну. Не мог. Как ты не понимаешь.
– Да ты… ты законченный псих после этого! Дурак ты, Ши-Бон! А она могла? Задумать такую интригу, повесить на тебя убийство мужа? И те двое, что напали на нее, и внезапно вспыхнувшая любовь… все подстава. А потом подставила тебя под выстрелы этого Быкова! Это случайность, что ты остался жив! А может, это и был ее замысел? Избавиться сразу от обоих? А что? Логика… вполне в ее духе!
Шибаев не ответил.
– Или ты был уверен, что она тебя пощадит? Что она тебя любит? – Алик повернулся к другу, заглянул ему в лицо. – Что?
Александр все молчал, и Алик, выждав немного, стал снова бубнить, что немыслимый идиотизм, он не понимает, как можно быть таким идиотом, жизнь, что ли, надоела, не ожидал, нелепость, глупость, недомыслие… Нет, а она какова! Женщина с одной серьгой! Плясунья! Именно, плясунья! Канатная!
– Понимаешь… – сказал вдруг Шибаев, серьезно глядя адвокату в глаза. – Понимаешь, Алик, я допускал, что существует вероятность – небольшая, совсем маленькая, но тем не менее, что Быков действовал один, а Ирина ни о чем не знала. Вообще ни о чем, понимаешь? Он был ее любовником, она сама говорила, что у нее были любовники, но она ничего не знала! И действительно думала, что ей звонит шантажист. В ее сумочке, кроме пистолета, были еще и деньги. Пистолет она взяла не для убийства, а для защиты. Она не ожидала увидеть Быкова и не ожидала, что он выстрелит. Могло так быть?
– Ты же сам говорил, что Быков – дурак, ему такая схема не по зубам!
– Был еще Петя Воробьев. Ему-то по зубам.
– Ты что, так любил ее? – спросил вдруг Алик. Ему казалось, какая-то истина брезжит… что-то такое, чему и названия нет, что можно только почувствовать, а словами выразить не получается…
Шибаев шагал молча. И Алик вспомнил, как она целовала ему руки, как спала в его палате, сидя на стуле, уткнувшись носом в подушку рядом с его головой, как бежала за доктором, заглядывала ему в глаза – боялась спросить и услышать правду. Как плакала, отвернувшись… Как не доверяла сиделке… Как приводила к нему известного хирурга, как смотрела на Шибаева, спящего… Как рыдала и смеялась, когда он пришел в себя! И упала в обморок от голода.
«Черт его знает! – думал потрясенный Алик. – Ничего не понимаю! Отказываюсь понимать! Хренотень какая-то, честное слово! Страсти, любовь, кровь… подлость, предательство. Упаси нас, господи, от таких страстей! Коррида, а не любовь! Сохрани, боже, от такой любви, ну ее на фиг, эту любовь!»
И спросил себя – а он, Алик Дрючин, смог бы так? Смог бы так любить и верить, безоглядно… плясунье на канате? Зная о ней все? И все-таки надеяться? И ответил себе: нет! Не смог бы. Никто не смог бы, ни один нормальный мужик, находящийся в здравом рассудке и твердой памяти. Это же все равно что войти в клетку с тигром!
А дальше что? Что с ней делать дальше? Зная, что она хладнокровно задумала и осуществила убийство мужа, а потом и своего сообщника? Продолжать ее любить и наслаждаться жизнью? Отпустить ее с миром?
Если, конечно, удастся выйти живым из этой передряги.
Женщина с одной серьгой…
Плясунья на канате…
Плясунья на канате с одной серьгой под красным зонтиком…
Адвокатская часть Аликовой души корчилась от возмущения, а человеческая испытывала что-то вроде сожаления по поводу… Он долго искал подходящее слово, отмечая мимоходом, что поиски эти – потрясающе интересное занятие, потому что человеческий язык, оказывается, может быть точен и совершенен как математическая формула. Нужно только дать себе труд задуматься и поискать хорошенько… своей ущербности! Неспособности ни любить с такой мифологической силой, ни верить!
И он почувствовал что-то вроде досады и тайной зависти – вечно у Ши-Бона истории с ба… то есть с женщинами! Такие истории!
И еще одна мысль царапала душу, вопреки всему, и не давала покоя – а может, все-таки невиновна? Может, чиста как ангел?
Бедная Ирина… Судьба! Судьба рассудила.
Когда они уже подходили к дому, надышавшись, и Шибаев едва держался на ногах от слабости, Алик вдруг вспомнил:
– А ее картины! Что она рисовала? Просто интересно, как ключ к характеру! Тигров, охотящихся на антилоп? Много зубов и крови?
– Не знаю, Алик, – сказал Шибаев. – Не видел я ее картин. Не успел…
Глава 31Последняя, совсем короткая
…Они сидели на полу веранды, подгоняя снаряжение, и слушали инструктаж. В теплых куртках, дубленках и спортивных костюмах. В сапогах и горнолыжных башмаках. Почти трезвый Виталя Щанский отправлялся в пещеру для прикола и за компанию; сосредоточенный Коля Башкирцев – в поисках открытий и новых ощущений; торжественные и серьезные братья Данилины надеялись обнаружить древние монашеские скиты – а чего, места тут древние, исторические! Архитектор Шурик Самойленко имел профессиональный интерес, а вообще-то попросту удрал из дома. Сэм Вайнтрауб всякое дело привык доводить до логического конца, а также докапываться до истины.
Вася Монастыревский был провожающим. Ему было интереснее воображать истину, чем знать наверняка. Его истиной являлось собственное видение мира, и этот мир обрушивался на изумленного зрителя сильными, фантастически яркими мазками желтого, синего и розового, с убойной перспективой, ломающей всякую идею занудного миропорядка, полный радости и счастья.
Инструктировал исследователей студент истфака местного педагогического университета, член городского археологического клуба и дипломированный спелеолог Ростик Лысенко, очень молодой юноша с пушком на щеках, сын одной из многочисленных знакомых Витали Щанского. Был он насуплен, суров и преисполнен значительности, отчего казался самым взрослым в компании легкомысленных художников. Виталя с подозрением присматривался к нему, прикидывая, сколько ему лет и в каком примерно году он родился. Паренек ему очень нравился. Всякое может быть в жизни, философски размышляял художник. Кто знает, кто знает…
– Из виду друг друга не терять! – чеканил слова Ростик. – Держаться в связке. Не сворачивать. Не отставать. Слушать мою команду. Безоговорочно подчиняться лидеру.
– Это кому? – по-дурацки хихикнул Виталя Щанский. Не удержался.
– Мне! – не принял шутки Ростик. – Пещера, я думаю, многоярусная, должны быть боковые хода́. Могут также быть провалы и оползни. Вот тут у меня карта! – Он принялся раздавать художникам отксерокопированные листы нарисованной от руки карты. – Посмотрите внимательно. Обратите внимание на условные обозначения.
– А откуда карта? – удивился Сэм. – Разве нашу пещеру уже обследовали?
– Это не ваша пещера, – ответил Ростик. – Это другая в юго-западной части города, около теплоцентрали. Я думаю, ваша – однотипная. Тут везде одинаковый рельеф, типичный для нашей местности. Это вам для общего развития, учитесь работать с картой. О вашей пещере никто пока не знает. Я смотрел в архиве, в библиотеке. Нигде о ней никаких упоминаний. Ни-че-го! Пещера неисследованная. А значит – зона повышенной опасности.