Проходила она в погранвойсках. Попал я на Дальний Восток, в 51-й Кяхтинский кавалерийский пограничный отряд и там прослужил до начала войны.
О том, что война скоро начнётся, мы знали заранее. В погранвойсках тогда служили три года, но после первых двух лет был положен отпуск. И вот, уже третий год идёт, а нас не отпускают с нашей заставы. И разговоры везде ходят, что совсем скоро война. Мы думаем: как же так, что перед войной не побудем дома? Пригрозили, что жалобы будем писать во все инстанции. Тогда нам всё-таки дали отпуск. Как раз накануне войны – в первых числах мая. Перед дорогой нас даже инструктировали, что мы должны делать, если война застанет дома или по дороге. Нужно было вне зависимости от обстоятельств возвращаться в свою часть. И только если это оказывалось невозможным, нужно было обращаться в военкомат, что в свою часть попасть не можешь, и тогда уж идти по их распределению. Однако мы успели вернуться. Тут и война началась.
Поначалу много шапкозакидательства было. Все думали, что немцев быстро разобьют. А потом сводки-то идут. Мы видим, что немцы везде бомбят, где только могут, наступают. Уже другие эмоции у нас пошли, начали готовиться к серьёзной войне. Впрочем, в том, что победим, я никогда не сомневался. Но к трудностям был готов. И, как выяснилось, готовился не зря. Вы представьте только, мне ведь потом приходилось воевать и жить в танке в любое время года. В результате у меня сегодня хронический крестцово-поясничный радикулит – то затихнет, то опять даёт о себе знать. А ещё я горел в двух танках.
– Как вы, будучи пограничником, стали танкистом?
– С первых дней войны нас, всех, кто имел среднее образование, начали отбирать в училища. Профессиональных кадров не хватало. И вот, нас с Дальнего востока отправили в Ярославль. Там сразу направили в Ярославское пехотное училище. Но у многих-то наших ребят было техническое образование и опыт работы. Вот мы и зароптали, что нас определяют в пехоту. Поначалу нам пригрозили, что отправят солдатами на фронт, раз в это училище не хотим. Но мы ведь и не отказывались от фронта, а просто стремились в такой род войск, где могли бы принести для армии наибольшую пользу. В конце концов к нашим аргументам прислушались, наше зачисление отложили. А тут как раз организовывалось 2-е Горьковское мотоциклетное училище, и уже в начале июля мы были зачислены туда.
Надо сказать, что тогда, видимо, решили, что нужно перенять опыт у немцев, раз они так успешно врываются на мотоциклах в населённые пункты. Сначала мы учили мотоциклы в теории, потом поехали на автодром учиться вождению. К мотоциклам ещё не все были готовы, многие ещё на велосипедах даже не ездили. Мне было полегче, чем многим. У нас в семье был один велосипед, на котором сначала все мои старшие братья перекатались, потом я и младшие. В нашей семье все умели на велосипеде ездить, поэтому поехать на мотоцикле мне было легко. А многие из курсантов ходили с синяками, с шишками на лбу, с перевязанными руками: никак не могли мотоцикл освоить. Не они им водили, а он ими. Тогда их стали на велосипедах сначала учить.
Но вскоре стало ясно, что всё решают танки, а не мотоциклы. И наше училище сначала перепрофилировали в автомобильное, а потом, наконец, и во 2-е Горьковское танковое училище. Учились мы в основном на Т-34, но были у нас и Т-26, Т-38 (плавающие танки), заграничных не было. Ещё для практики, что ли, были маленькие танкетки Т-70. На них порою занимались те, у кого были сложности с освоением Т-34.
Учились мы много и охотно: понимали, что в таких условиях должны как можно быстрее подготовиться. Хотя в плане быта не очень просто всё было. Зима выдалась очень холодной, а у нас форма х/б с летним нательным бельём. Пока в классе высидишь, теорию послушаешь, кажется, что окоченеешь.
Зимой с 1941-го на 1942-й нам вообще туго пришлось. Продукты подвозили с перебоями. Дело в том, что дорогу от железнодорожной станции к училищу так замело, что ни пройти, ни проехать очень часто было нельзя. И дело даже не в том, что нельзя, а в том, что когда нас, курсантов, бросали на расчистку дорог, то получалось, что пока мы с одной стороны расчистим, начинаем расчищать дальше, а то, что мы расчистили, уже опять сугробами замело.
– Я слышал, что в такие периоды в ту зиму курсантам 2-го Горьковского пайку обрезали так, что вместо положенного хлеба давали сухари и кормили только свекольным супом.
– Насчёт сухарей верно. А вот свекольный суп был не так уж часто. Мы стояли тогда, если мне память не изменяет, в Ветлуге, это Горьковская область, на свеклу она не богата. Кормили нас перловкой, капустными блюдами. А про свеклу я что-то особо и не помню. Была время от времени, но не более того.
Но, несмотря на холод и скудную кормёжку, мы жили дружно, а когда отдыхали, самодеятельные концерты устраивали. Был у меня друг Виктор Горбунов, он очень хорошо пел. Мы пели с ним вместе в самодеятельности. А иногда к нам даже артисты приезжали.
Меня назначили помощником командира взвода курсантов. Через некоторое время (ещё до того, как наше училище стало танковым) молодых лейтенантов, которые нами командовали, взяли на фронт. А командирами курсантских взводов выбрали восемь человек из курсантов. Я оказался в их числе. Затем, когда училище преобразовали в танковое, часть курсантов перевели в Челябинское танковое училище. Многие из младшего командного состава также были переведены туда. А меня командир 3-й танковой роты капитан Николай Сергеевич Глазков оставил в нашем Горьковском училище, назначив старшиной своей роты.
Выпуск А. Шелемотова
Училище мы окончили 25 мая 1943 года. Я был выпущен в звании лейтенанта на должность командира танкового взвода. А многие из моих однокурсников выпустились в звании младшего лейтенанта на должность командира танка Т-34. На экзаменах много предметов было. Основные – это материальная часть, тактика, топография, стрельба, вождение. И чтобы лейтенанта получить, нужно было их сдать на «отлично», в крайнем случае по одному можно было «хорошо» получить. У нас большинство окончили командирами танков, и когда я следующий выпуск из моего же училища уже в боевой бригаде встречал, тоже большинство были командирами танков.
После экзаменов нас восьмерых, которые были командирами курсантских взводов ещё во время учёбы, оставили в нём на офицерских должностях. Но к этому времени я знал, что двое моих братьев погибли, а третий пропал без вести. Поэтому я обратился к начальнику училища генерал-майору Раевскому, участнику испанских боёв, с просьбой, чтобы меня не задерживали в училище, а отправили на фронт. Генерал Раевский пошёл мне навстречу, как и трём моим товарищам, обратившимся к нему с такой же просьбой. Мы получили направление в штаб бронетанковых и мотострелковых войск Брянского фронта. Оказавшись там, узнали, что на Урале формируется 30-й Уральский добровольческий танковый корпус. «Покупатель» нас сагитировал поехать в этот корпус. Я и ещё несколько офицеров согласились воевать в нём.
Когда мы прибыли в корпус, меня и ещё двух или трёх офицеров направили в 243-ю Молотовскую танковую бригаду (тогда и город назывался Молотовым, это потом его переименовали обратно в Пермь), которая к этому времени только что передислоцировалась в подмосковную Кубинку. Помощник начальника штаба бригады капитан Александр Александрович Пилик представил нас начальнику штаба майору Сергею Александровичу Денисову. Последний поговорил с нами и распределил по батальонам. Я оказался в 1-й танковой роте 2-го танкового батальона, которым командовал опытный танкист майор Чижов. Меня назначили на должность командира танкового взвода.
Наши солдаты оказались преимущественно жителями Молотовской (Пермской) области, а вот офицерский состав был очень разношёрстным. Командиром бригады был подполковник Василий Иванович Приходько, начальником штаба, как я уже говорил, майор Денисов – очень опытные офицеры. Таким же опытным был и остальной начальствующий состав, вплоть до командиров рот. А вот мы, командиры танков и взводов, в основном были только что выпустившимися из танковых училищ со всех уголков России и готовились к своим первым боям.
Что представляла из себя эта подготовка? Мы снова учили матчасть боевой техники, вооружение, занимались тактической подготовкой. Наши занятия в училище были интенсивными, но здесь в Кубинке отдыхать вообще не приходилось, особенно с прибытием танков Т-34, которые прислали нам уральцы. Тогда у нас сразу начались учения в обстановке, приближенной к боевой. Причём мы не только себя, как танкистов, совершествовали и на стрельбища ездили, но ещё и мотострелков своих «обкатывали» в траншеях и окопах, чтобы были готовы ко встрече с противником.
– Вы сами подобрали бойцов своего экипажа?
– Тогда ещё нет. Как всё формировалось. Сначала командир роты себе отбирает экипаж. Хорошего механика-водителя, хорошего радиста… А потом, если у него есть любимый командир взвода, то ему тоже хороший отдаст. А здесь ведь бригада только формировалась, все экипажи были расписаны штабом батальона.
Но мой первый экипаж был очень неплохой. Имён ребят не помню. Но потом после Орловской операции их временно забрали для усиления 29-й мотострелковой бригады. А когда они вернулись, то уже комбат их к себе в экипаж забрал. Тем не менее авторитет среди них завоевать мне было несложно. Это ведь молодые ребята – сразу после училища, а я с 38-го года в армии, многие военные специальности освоил, а не только что из-за парты пришёл.
И вот перед первым боем многие из нас в партию вступали, чтобы пойти в первый бой коммунистами. Сам я был тогда только кандидатом, а в партию меня приняли лишь 4 марта 1944 года. Это было для нас очень важно в ту пору, для меня важно и по сей день: мне до сих пор близка та идеология.
В двадцатых числах июля наш корпус передислоцировался ближе к фронту южнее Козельска. Наша бригада сосредоточилась в районе населенного пункта Середичи. Оттуда было уже недалеко до линии фронта и до первого боя.