– Приближение войны как-то чувствовалось?
– Ощущения, что начнётся война, лично у меня не было. Вероятно, взрослые о чём-то догадывались, но вслух об этом не говорили. Все верили в заключённый между СССР и Германией пакт о ненападении и не думали, что немцы могут его нарушить. Мы же поставляли им сырьё, пшеницу и многое другое. Но до конца всё же не доверяли. Я помню, с моим отцом произошёл такой случай. После заключения пакта в 1939 году наша областная газета «Курская правда» напечатала на первой странице статью об этом важном событии, к которой прилагалась большая фотография Молотова, Сталина и Риббентропа. Отец, прочитав статью, затем долго рассматривал фото и сказал: «Хм, наш Сталин – как Сталин, Молотов – тоже, а Риббентроп на жулика похож». Директор «Заготзерна», где работал отец, потом долго таскал его за эти слова, даже выговор объявил.
Как я помню, перед войной усиленными темпами стали расширять сеть железных дорог СССР, и на эти стройки привлекали большое количество народу. А сейчас я думаю, что среди них оказалось много вражеских агентов, которые вербовали будущих изменников. Ведь диверсии стали совершаться ещё до войны. Например, на пути следования поезда Москва-Донбасс, перевозившего лес и уголь, часто случались разрушения полотна.
– Как вы узнали о начале войны?
– Раньше у нас только в центре деревни на столбе висел репродуктор, по которому передавались сообщения, но незадолго до войны и у нас в доме появилось радио. По нему-то мы и узнали… Первыми на сообщение отреагировали женщины. Они понимали, что мужей вскоре заберут в армию, поэтому плакали и кричали. Сначала забрали всех, кто прошёл службу и находился в запасе, их сразу отправляли на фронт. А тех, кто был новичком в военном деле, обучали в запасных полках.
В 1941 году мне уже исполнилось шестнадцать лет, и мать устроила меня работать на железную дорогу сцепщиком. Когда прибывал поезд, я хватал автосцепку – так называемую «звёнку», которая весила почти 16 килограммов, и бегал, соединял вагоны.
Перед войной из-за интенсивности движения построили три узловые станции Касторное: Новое, где я жил, Восточное – в сторону Москвы, и Курское. На них имелись специальные ответвления для оснащения, осмотра и ремонта паровозов, так называемые «плечи». Паровоз приводил состав, а сам заезжал в «плечо». Там загружали уголь, заливали воду в котлы, делали все необходимые приготовления, чтобы он мог вернуться к работе как можно скорее. С началом бомбёжек больше всего досталось станции Касторное-Курское, куда прибывало огромное количество живой силы и техники. Только стоило появиться составу, как налетали немецкие самолёты и как гроза бомбили всё вокруг… Часто они прилетали и ночью, и тогда им помогали завербованные немцами перед войной диверсанты, пускавшие осветительные ракеты. А мы бегали смотреть на результаты бомбардировки, собирали осколки.
В августе начались самые страшные бомбёжки, бомбили станцию и железную дорогу. Тогда доходили до того, что немецкие лётчики летали над полем, где работали колхозники, и убивали их из пулемётов. Тогда много людей погибло. Вообще нашей станции здорово досталось и в 41-м, и позже. И в 1943 году, когда шла Курская битва, тоже случались жестокие бомбардировки. Я уже находился в армии, но мне мать потом рассказывала, как убило нашего соседа. От взрыва фугасной бомбы ему оторвало ноги, разрушило дом… Когда его хотели похоронить, стали искать ноги, но так и не нашли…
Примерно в сентябре я стал работать в специальной группе по восстановлению повреждённых во время бомбёжки линий связи. У нас же узловая станция, туда сходилось множество линий связи и с районом, и с областью, и со столицей. Наш небольшой отряд состоял из шестнадцати человек и имел в своём распоряжении «летучку» – два вагона и платформу. На платформе располагались запасные столбы и траверсы, на которых держатся провода. В первом вагоне жил начальник группы Семёнов и повариха Настя, которая являлась ещё и прачкой. А во втором вагоне жили мы, связисты. При нас всегда имелся паровоз, и после каждой бомбёжки мы как можно скорее выезжали на восстановление связи. Сначала немец бомбил дальние станции: Валуйки, Старый Оскол, Новый Оскол, постепенно приближаясь к нам. Как-то мы приехали на станцию, по-моему, Валуйки, и увидели ужасную картину. Пассажирский поезд, ехавший в Москву, был полностью разбит, кругом валялись трупы, на проводах болтались куски мяса…
Я как-то и сам чуть не погиб. Однажды мы работали на дороге Воронеж – Курск, на которой немцы разбомбили эшелон со снарядами. Вагоны ещё догорали, а я уже сидел на столбе, соединял провода, и вдруг раздался оглушительный взрыв. Взлетел на воздух вагон, а меня спасло только то, что взрывная волна пошла в противоположную от меня сторону.
Потом наша летучка находилась в Ельце, а после оказалась в Рязанской области, в районе станции Павелец. Там мы демонтировали автоблокировку рельс. А когда немцев от Москвы отогнали, то нас отправили на заготовку леса. Угля ведь не хватало, Донбасс немцы уже оккупировали, приходилось все топить дровами. Вот мы и пилили деревья в Марьиной Роще. На день у нас была норма – 3 кубометра на двоих, причём чурки должны быть метрового размера, без сучков. Именно в это время к нам как-то привезли трофейную немецкую пушку невероятно большого калибра, которая предназначалась специально для обстрела столицы. Поверите или нет, но я свободно залезал в её ствол.
31 января 1943 года наши части освободили Воронеж, и мы прибыли туда сразу за войсками. Города практически не было, всюду дымящиеся руины, среди которых валялись трупы немцев… Когда мы сделали свою работу, я попросил начальника отпустить меня домой, ведь я жил всего в 90 километрах отсюда. Он дал мне ровно сутки, и я поспешил отправиться в путь. Дорогу я знал хорошо, да и как тут заблудиться, когда идёшь всё время вдоль железнодорожного полотна. А когда сворачивал на шоссе, там для верности маршрута кто-то по обочинам дороги поставил трупы немцев. Вот они и стояли, как вешки, чтобы не сбиться с пути…
Мать очень обрадовалась, когда меня увидела, ведь в 41-м мы же очень быстро отошли, я даже и предупредить ее не успел. Да ещё кто-то из соседей сказал, что видел нашу летучку на какой-то станции и там нас якобы разбомбило. Но мама не верила в это и молилась обо мне как о живом. Когда в нашу деревню пришли немцы, то устроили в конюшне лагерь военнопленных. Если кто-то из местных находил там родственника, то мог забрать его под расписку. Мать и туда ходила, искала меня среди пленных.
Весной 1943 года начальник летучки сказал, чтобы я сходил в военкомат, потому что мой возраст вскоре должны призывать. Явился туда, а там, как оказалось, меня уже обыскались, даже стали думать, что я укрываюсь от службы. Я объяснил, где находился всё это время, после чего мне сказали явиться на призывной пункт. Нас посадили в вагоны и отправили в Чувашию, в полковую школу, обучаться на пулемётчиков. А потом приехали «покупатели» из Горьковской танковой школы и стали проводить набор в танкисты.
– По каким критериям отбирали в танковые войска?
– Вечером нас построили, представитель школы прохаживался вдоль строя и, подходя к некоторым из нас, протягивал руку, чтобы поздороваться. Чьё рукопожатие ему нравилось, тем он приказывал выйти на шаг вперёд. Я, хоть и маленький по росту, но руку пожал здорово. Вообще танкисты брали ребят преимущественно среднего роста. У меня, например, рост 167 см, а те, кто имел 170 см, уже не проходили.
Нас привезли в Горький, там находился большой завод, на котором во время войны делали и машины, и танки, и самоходки. За оградой завода находилась наша школа, состоявшая из бараков для обучения и землянок для жилья. Хотя надо сказать, что в бараках у нас проводились только политзанятия, всё остальное нам преподавали в землянках. Там меня стали обучать на механика-водителя.
– Как вы отнеслись к такой перемене в вашей жизни?
– С радостью. Вначале потому, что в танковой школе кормили гораздо лучше, чем в полковой. Потом я помню, как мы ждали отправки на фронт, ведь нам должны были выдать новую военную форму. Ну что сказать, вот такие мысли у человека, когда ему идёт 17-й год. Например, те, кому уже пришлось повоевать, прямо скажу – не горели желанием возвращаться обратно на фронт. А мы буквально считали дни до отправки.
– Что изучали в танковой школе?
– Поскольку в танке все члены экипажа должны быть взаимозаменяемы, то мы изучали всё: устройство танка, ведение стрельбы, как из пушки, так и из пулемёта, вождение, ремонт в боевых условиях. Особенно долго упражнялись в посадке в танк. Надо было разбежаться, закинуть ногу и допрыгнуть до башни и зацепиться руками за люк. В передний люк садились водитель и пулемётчик, а остальные садились сзади со стороны мотора. Для выхода имелся аварийный люк снизу, державшийся на штифтах. Особое внимание уделялось материальной части. Изучали мы в основном наши Т-34 и американский «Шерман» и на практике обучались на американском танке.
– Кто-то из преподавателей запомнился?
– Не помню сейчас его имени, запомнилось только, что мы с ним оказались родом из одних мест. Как-то мне старшина «впаял» наряд вне очереди за то, что я встал в столовой без команды. Заставил мыть пол. Потом он приходил, проверял и заставлял перемывать до самого утра. На следующий день я на занятиях, конечно, клевал носом, меня несколько раз окликал преподаватель. После лекции он спросил меня, почему я такой сонный. Я рассказал. Он спросил, понимаю ли в электричестве, я ответил, что да, и тогда он послал меня по какому-то адресу в город, чтобы я там починил проводку. Когда вернулся, меня хорошо покормили, а этот преподаватель сказал, что в дальнейшем меня никто трогать не будет.
– Где получали технику?
– Нам привозили её в контейнерах из Мурманска. Весь танк снаружи находился в смазке, даже внутри пушки, поэтому мы называли её «пуш-сало». Вот нам давали танк, мы его отмывали от солидола. Запомнилось, что внутри, когда вскрываешь танк, везде висели шёлковые мешочки с солью. Они предназначались для того, чтобы впитывать влагу, если она попадёт