И большие потери, особенно в городах, несли также от фаустпатронов. Вот, например, в Берлине по нам стреляли пятнадцатилетние юнцы, которых мы называли смертниками. Так наши артиллеристы что делали? Затаскивали свои небольшие пушки прямо на этажи и уже оттуда выкуривали их. Стоило кому-то сделать всего один выстрел, как по этому месту сразу открывался ураганный огонь. Но именно от фаустпатрона погиб мой радист Алексей Пиман. Фаустники использовали такую тактику – если идёт колонна, то сначала подбивают переднюю машину, потом заднюю, а после стреляют по остановившимся танкам. Мы как раз проезжали через лесок, наша машина шла последней, и вдруг выстрел. Снаряд попал в башню и пробил радисту голову. И когда на меня стала капать кровь, я вначале и не понял даже, что это. Незадолго до этого в одном селении мы взяли несколько банок клубничного варенья, которое я очень любил, и возили его в башне, и я подумал, что это разбилась банка. А тем временем Алексей уже доходил, бился в агонии. Пока остановились, пока вытащили, а он уже готов…
– Какие методы защиты против фаустников применялись на фронте?
– Фаустпатроны наносили нашим танкам ощутимый урон, но и сами фаустники несли большие потери. Ведь произвести прицельный выстрел из такого оружия можно только с расстояния 50 метров и при хорошей обзорности. Особенно хорошо нам удавалось замечать таких стрелков ночью: при выстреле из трубы вылетает сноп искр, на который сразу же реагирует пулемётчик. Иногда мы по ним даже не стреляли, а ловили живьём, в основном подростков и стариков. Начиная с Польши вдоль шоссейных дорог, через определённое количество километров стояли деревянные домики для обслуживающего персонала трассы. Красивые такие дома, с мансардами. И в них отходившие немцы практически всегда оставляли фаустников. Мы не испытывали судьбу и заранее знали, что там находится враг. Поэтому, едва завидев такой домишко, стреляли по нему несколькими снарядами, предупреждая возможную опасность.
– Во время боя вы закрывали люки в танке?
– Обязательно. Конечно, мы сразу становились наполовину «слепыми», но зато защищали себя от пуль и осколков.
– С какого расстояния приходилось вести огонь и какая при этом была точность попаданий?
– Если стреляли с малого расстояния, то вероятность поражения цели была почти стопроцентной. А вот если стрелять издалека, скажем, с дистанции 1000 метров, то необходимо было рассчитать траекторию, учесть отклонения на ветер и многое другое. Так что тут попадания примерно 50 на 50 приходились. Для точности мы применяли спичечные коробки. Длина коробка – 5 сантиметров. Завидев цель, мы на глаз прикладывали к ней коробок. Если он закрывал объект полностью, мы знали – расстояние примерно 1,5 км.
– Огонь вели с ходу или только с остановок?
– Стабилизатор «Шермана» позволял вести огонь с ходу, что было невозможно на танках нашего производства.
– Приходилось ли вести огонь с закрытых позиций?
– Бывало, но нечасто. Это немцы применяли свою технику для стрельбы с закрытых позиций из-за проблем с горючим. На Одере они даже создали из танков целые ряды неподвижных огневых точек, на 50 километров в глубину. Там я видел, как делались фальшивые переправы, наводились мосты и строились макеты танков. Мы же в это время переправились в совершенно другом месте. Тогда же наш командующий фронтом Жуков применил прожекторы при форсировании.
– Как вы считаете, это был эффективный прием?
– Безусловно. Ни один человек не выдержит такого мощного светового луча, да ещё и в такой концентрации. Я успел принять участие в этих боях, только вернувшись из госпиталя. После ранения я находился на лечении, а на моё место назначили другого водителя, пожилого. Во время переправы в наш танк попал снаряд и, разворотив башню, убил водителя. Нам выдали другой танк, в котором вместо настоящей пушки установили муляж из дерева… Поэтому нам приходилось двигаться в хвосте, ведь мы не могли вести бой. Но зато в это время мы несли почётную службу – возили знамя полка. Командир полка видел, что я ещё не оправился после ранения, поэтому дал мне такую возможность набраться сил во втором эшелоне.
– Были ли у вас нормы расхода боекомплекта?
– Нет, такого я не помню. Мы стреляли столько, сколько было необходимо. За боекомплект отвечал командир танка, а экипаж во время передышек пополнял запас снарядов.
– Какие методы маскировки применялись?
– Зимой мы, как правило, белили танк известью, под цвет снега, а летом маскировали машину зелеными ветками. У нас также имелись большие маскировочные сети. Но применяли их нечасто, потому что они были слишком громоздкими и тяжёлыми.
– Какие бои вы можете выделить как самые сложные?
– Уличные бои в Кюстрине, Варшаве и Берлине. В городе сложно воевать из-за отсутствия пространства для манёвра. Здесь расстояние между воюющими сторонами минимальное, поэтому необходима высокая скорость реакции и точность стрельбы. От этого зависит твоя жизнь. К тому же в европейских городах очень узкие улицы, на которых невозможно развернуться, из-за чего часто происходили заторы, затруднявшие движение. Припоминаю, как в Варшаве во время уличного боя я видел маршала Жукова. Прямо посреди улицы горел танк, из-за которого образовалась пробка. Жуков стал стучать тростью по люку ближайшего танка, и, обматерив командира, приказал убрать с дороги подбитую технику.
– Вам приходилось применять личное оружие?
– У нас в танке, конечно, имелся «ППШ», но мы им не пользовались. А вот наш командир роты, Волошин, во время уличных боёв ходил между танками с «ТТ». Он здорово выпивал, и море становилось ему по колено. Тогда он покидал танк и кричал «Полундра», а немцы разбегались в стороны, как муравьи. И что интересно, его ни разу не ранило во время таких выходок. А лично мне пришлось применить личное оружие в Кюстрине. Мы только заехали в город, вначале все было тихо и спокойно, но когда местные жители осознали, что приехал враг, стали метаться. На наш танк целенаправленно бежала какая-то женщина. Чего она хотела, не знаю, но жизнь танкиста приучила нас к тому, что к машине подпускать кого-то ближе чем на 100 метров нельзя, это мы знали твёрдо. Я выстрелил в неё из пистолета, она упала. Но убил ли я её или только ранил, не знаю.
– Как складывались отношения с мирным населением?
– В целом как неплохие, но я запомнил одну удивительную особенность. Если сравнивать поляков и немцев, то вторые относились к нам лучше. Немцы понимали, что причинили нам много зла, поэтому старались угодить во всём. А вот поляки, проклиная и ругая фашистов, при этом держали камень за пазухой и против советской власти.
– Провокаций со стороны населения не было?
– Нет. Я припоминаю только один случай, который произошёл в Германии. Немцы отступили, мы заняли городок и стали размещаться на ночлег. Неожиданно из дома напротив выбежал немец в военной форме, запрыгнул в машину, стоявшую на обочине, и попытался скрыться. Мы среагировали мгновенно: развернули башню и вмазали по нему снарядом. Там только мокрое место и осталось…
– У вас были на фронте какие-либо трофеи?
– После перехода границы трофеев было много, но я этим делом особенно не занимался. Тогда я был совсем молодым и не знал цену вещам. Я мог соблазниться и взять что-то из съестного, например варенье. А вот бойцы постарше набирали скарб. В основном брали одежду: костюмы, пальто. Случалось, что у пленных забирали часы. В башне с обеих сторон имелись ниши, и вот в них танкисты и хранили свои трофеи.
– До мародёрства дело не доходило?
– Я такого не помню. Скажу, что среди танкистов такого явления не было. Может быть, такое случалось в пехоте, но у нас таких случаев не было. Дисциплину в этом плане поддерживали строго.
– Случалось ли вам наблюдать показательные расстрелы?
– Один раз пришлось. Уже после Победы из нашего полка сбежал один боец, еврей по национальности. Он сумел добраться в английскую зону оккупации Берлина, но англичане его немедленно выдали. Весь полк построили на плацу, а дезертира поставили возле вырытой ямы. Военный прокурор зачитал приговор, и автоматчики привели его в исполнение…
– Как относились к пленным?
– Нормально, потому что мы их уже не воспринимали как врагов. Бывало, они просили закурить, так мы никогда не отказывали. Случаев издевательств я не помню. Правда, однажды был случай, когда пленных расстреляли. Как-то в одном бою мы захватили человек пятнадцать немцев. Дали им сопровождающих из пехоты, но те довели их до ближайшего угла и расстреляли… Пехотинцы были злее нас, ведь им от немцев доставалось больше, поэтому они с пленными не особо и церемонились… На случай, если спросят, у них всегда имелся ответ – убиты при попытке к бегству. Но повторяю, такое я видел всего однажды.
– Вам приходилось видеть концлагеря?
– Да, однажды в Польше мы освободили смешанный лагерь для военнопленных. Но наших там не было, только американцы, французы и англичане. И надо вам сказать, что пленные там жили в очень хороших условиях, кругом чистота и порядок. Мне запомнилось, что офицерам даже сохранили форму. Когда мы освободили лагерь, все очень радовались, а американцы, увидев мой танк, подбежали к нему с криками «America! America!»
– Как вы можете оценить немцев как солдат?
– Насколько я понял, в немецкой армии очень сильно ощущалось разделение между простыми солдатами и офицерами. В период моего участия в войне немецкая армия уже плохо снабжалась, и я помню их суконные шинели, которые совсем не спасали от холода. Зато офицеры ходили в утеплённых кожаных плащах с меховыми воротниками. Но воевали немцы по-разному. Если на нашем пути встречались обычные линейные части, то они быстро сдавались, понимая, что сопротивление бесполезно. А вот головорезы из СС дрались до последнего.
– Где вы встретили День Победы?
– Победу я встретил в Берлине. Уличные бои уже угасали, мы двигались по улицам, практически не стреляя. На танке дошли до центральной площ