– Не было такого, снарядов хватало всегда. Боекомплект всегда был полный, его использование не лимитировалось, но танкисты расходовали боекомплект экономно, «не стреляли по воробьям». Если снаряды заканчивались, то танк отходил в батальонный тыл и пополнял боекомплект. Непосредственно на поле боя снаряды в танк загружались редко.
В конце войны мы просили, чтобы нам дали в боекомплект побольше подкалиберных снарядов, так как у немцев появились «королевские Тигры», броню которых обычный снаряд не брал.
В начале Берлинской операции мы получили приказ принять участие в общей артиллерийской подготовке перед наступлением, и каждый танк выпустил 10 снарядов «по площадям».
– Сколько уничтоженных немецких танков на вашем боевом счету?
– На личном счету официально четыре танка и одна самоходка. Но если говорить честно, мало кто из танкистов занимался подсчетами, сколько он убил или сжег.
Эти цифры фигурировали только в боевой характеристике, да еще были отмечены в финансовой части штаба бригады, ведь за каждый уничтоженный немецкий танк нам платили, кажется, давали на экипаж по 2500 рублей «за голову».
– Кто командовал вашей танковой ротой?
– Командиры часто менялись, выбывали из строя. В начале 1944 года ротой командовал старший лейтенант Погорелов. Долгое время, где-то с лета 1944 года, ротой командовал мой друг, украинец Вася Шкиль, который за захват Черновцов получил звание Героя Советского Союза. Он был 1919 года рождения, родом из Киевской области, и в нашей бригаде в мотострелковом батальоне воевал рядовым автоматчиком его отец, а младший брат Васи служил механиком-водителем во 2-м батальоне. Вася был прекрасным парнем и порядочным человеком, он погиб в самом конце войны. Мы с ним дружили.
Вместо него, в Берлине, на командование ротой прислали Героя Советского Союза капитана Андрианова. Рота наша была уже сводной, собрали танки с двух батальонов. Андрианов был довольно пожилым человеком, воевал с сорок первого года и перед боями в Берлине позвал меня и других взводных к себе и так по-отечески, по-доброму побеседовал с каждым…
– Ваш комбриг, дважды ГСС подполковник Иван Никифорович Бойко, что это был за человек?
– Комбриг Бойко по праву считался одним из самых храбрых танковых командиров и уже к лету 1944 года имел звание дважды Героя Советского Союза, а на тот момент по всей стране дважды Героев и полста человек не было. Человек лично очень смелый, но жестокий по натуре, разговаривал с людьми в основном матом, и чуть что не так – бил танкистов по морде.
Это воспринималось «нормально, с пониманием», командирский мордобой был на передовой в Красной армии вещью обыденной, кстати, так уважаемый вами комбриг Драгунский тоже мог спокойно дубиной пройтись по танкистской спине, я сам это видел. Говорили так: «Танковому командиру нельзя быть рохлей», и подобный, «наиболее доходчивый» метод руководства был во многих бригадах… Один раз и мне досталось от Бойко. Мы совершали марш, и мне приказали перегнать танк через мостик. Я его переехал, а мост не выдержал и провалился. Еду дальше, слышу, как кто-то стучит железкой по танку: «Стой!». Остановились, а это комбриг Бойко на «Виллисе». Я вылез из башни, и тут Бойко стал орать на меня матом, за этот мостик, а потом, войдя в раж, дал мне оплеуху. Я следующей ждать не стал, заскочил в танк и поехал дальше…
Бойко ко мне лично неплохо относился, я был ветераном бригады, «старым танкистом», и бывало, что Бойко называл меня так – «Вестерманчик»…
После войны Бойко стал окончательно спиваться, его карьера застопорилась, он так и оставался в полковниках. В середине пятидесятых годов Бойко служил заместителем командира танкового корпуса на Камчатке и попал под демобилизацию, кажется, официальная формулировка в приказе была такой – «по выслуге лет». Пьяный Бойко своей кровью написал письмо на имя Ворошилова, но это не помогло, из армии его убрали…
– Каким было отношение к штабным и политработникам?
– Обычным. Без ненависти и зависти. Есть штатные штабные должности, которые занимают определенные люди. За это их ненавидеть? Не будет этих, пришлют других.
Каждый занимался на войне своим делом – «согласно штатному расписанию», – кто-то горел в танках, погибал в атаках, а кто-то войну видел только на карте…
Начальником штаба бригады были Лебедев, а потом Романов. Замполитом у нас был Боярский, комсоргом бригады Озеров, из штабных и политработников еще запомнились Леонов, Кудрявцев. И они были не заговорены от смерти, у нас нередко погибали офицеры связи из штаба бригады.
А начальнику разведки бригады один раз просто невероятно повезло. Он напился «в дым» и пошел в Берлине прямо по улице, в полный рост, во время боя, когда бешеная стрельба шла со всех сторон, но ни одна пуля и ни один осколок его не задели…
– А с кем-то из командования 1-й гвардейской ТА приходилось лично общаться?
– Командарма Катукова я видел всего пару раз. Один раз он приехал к нам в бригаду в сопровождении автоматчиков, и еще я его видел в январе 1945 года, перед наступлением в Польше, тогда Катуков лично объезжал бригады перед боем.
Это был человек с обычным, спокойным взглядом, по рассказам, всегда вел себя с подчиненными очень прилично, и в лейтенантской среде все о нем хорошо отзывались.
Начальник Политотдела 1-й гв. та Попель нередко появлялся в бригаде в затишье, выступал с речами, язык у него был хорошо подвешен, но в боевых порядках я его ни разу не видел.
С Попелем мне как-то пришлось даже приватно пообщаться. После войны я мечтал поступить учиться в Московский институт стали, написал на имя комбрига рапорт, с просьбой о демобилизации. И тут мне приказывают прибыть в штаб армии, где я попадаю «на ковер» к генералу Попелю, который не дал мне вымолвить и слова, сразу «взял с места в карьер», и, показывая на мой рапорт, заявил: «Ты перспективный офицер, получаешь зарплату больше, чем секретарь райкома! Иди, служи!»…
– На передовой вы сталкивались с проявлениями антисемитизма?
– Не без этого. Постоянно приходилось слышать «стандартные высказывания»: «Ты наш, а все остальные жиды прячутся в Ташкенте». Были и такие, что прямо при мне, без какого-либо стеснения, выражали вслух свою ненависть к евреям. У меня был командир танка, лейтенант Яшин, так он постоянно заявлял: «Ненавижу жидов и черных!», под «черными» он подразумевал кавказцев. Яшин разбился насмерть, катаясь пьяным на мотоцикле в мае 1945 года.
Или был у нас взводный, лейтенант Денисов, как напьется, так сразу начинал орать: «Жиды, жиды!», ему все время «евреи жить мешали». Один раз, уже после войны, пьяный Денисов меня ударил. Я спросил: «За что?», он ответил: «Вы, жиды, не воевали!» – «А я как?» – «Да ты просто неправильный, недоделанный жид!», и тогда я ему хорошо врезал по харе…
В батальоне нас было всего несколько евреев: я, погибший Шер, потом прибыл еще один лейтенант и сгорел в первом же бою, под Курском в батальоне был еврей, один сержант-танкист, также погибший впоследствии. В штабе бригады было еще три еврея: зампотех бригады, начальник оперативного отдела бригады и один политработник. Возможно, были евреи и в других батальонах бригады – я этим вопросом специально не интересовался.
Бойко к евреям, кстати, нормально относился.
Но был еще «наградной» антисемитизм. В Черновцы первыми ворвались Никитин, Шкиль и я, Павел Никитин там сгорел, а мы со Шкилем и еще экипаж Бондаренко из соседней роты прорвались дальше и захватили село Новоселицы, где были взяты большие трофеи и где мы перебили кучу немцев. Шкилю за этот бой дали Героя, а мне… медаль «За боевые заслуги».
В другой раз, два экипажа, в том числе и мой, тоже здорово отличились в январском прорыве в Польше, мне дали орден Красной Звезды, а товарищу – орден Боевого Красного Знамени, хотя мы действовали в паре и набили поровну. Я не скажу, что мне были так важны награды, хотя становилось обидно, я прекрасно понимал – в чем причина, но молчал…
Приходилось неоднократно слышать и такое: «Возьмете станцию (деревню, город), все будете представлен к Герою!», и боевую задачу мы выполняли на все сто, но, как мне объяснили штабные, фамилия Вестерман «слишком длинная», чтобы уместиться в одной строчке на наградном листе на это звание. Кроме перечисленных наград я на войне еще получил медаль «За отвагу» и орден Отечественной войны 1-й степени.
– Как хоронили погибшие экипажи?
– Никаких похорон с почестями у нас не было. Хоронили погибших в братских могилах, в бригаде была своя похоронная команда, сформированная из красноармейцев музвзвода.
А вот немцы своих убитых хоронили как положено, каждому «фрицу» отдельная могила с крестом, все воинские кладбища у них были такими чистыми и аккуратными… а мы потом по этим кладбищам на танках раскатывали…
– Ваш последний бой.
– В Берлине, в последний день апреля. В Берлине нам ставили задачу – «За сутки отбить у немцев один квартал», и каждый квартал нам стоил 5–7 потерянных танков с экипажами.
В Берлине, кстати, кардинально изменился стиль командования. Если раньше перед боем нам приказывали следующим образом – «Вперед!.. вашу мать!», то в Берлине, когда потери наши были ужасными, танкистам говорили: «Ребята, пожалуйста, вперед. Это ваш последний бой»…
Наши танки в центре германской столицы горели на каждых десяти метрах.
Мой танк шел по Вильгельмштрассе и вел огонь в сторону Рейхстага. Но фаустники из подвалов и окон первых этажей и огонь из зениток на прямой наводке не давали нам продвинуться дальше, а вся наша пехота попряталась по подвалам. Я вылез из танка и с пистолетом пошел в подвал, «выкуривать» оттуда нашу пехоту, орал на них: «Мать вашу, перемать! Вылезай, б…! Прикрывайте танки!», и только автоматчики вылезли на белый свет из подвала, как сразу юркнули назад. А в подвале уже шла общая повальная пьянка, там были и гражданские немцы, и солдаты вермахта, не хотевшие сражаться, одним словом – шло братание с противником. Каждый такой подвал соединялся ходом с соседним домом и по этим подвалам можно было спокойно пройти пол-Берлина без остановки. Я взбесился, тут на каждом метре танкисты живьем горят, а эти хреновы автоматчики уже «Войне капут» объявили…