Полк делился на 3 танковые роты по 7 танков в каждой. Рот по пять танков в каждой в моем полку не было. Мой танк считался танком командира полка, но наш комполка Богунов никогда в бой не ходил, не такой он был человек, чтобы своей жизнью рисковать.
Обычно после каждой операции в полку оставалось на ходу 3–4 танка и человек сто личного состава. Остальные – кто убит, кто ранен, кто в плен попал. Полк всегда воевал до последнего танка. Пополняли нас людьми и машинами по ходу боевых действий, и только на настоящей переформировке мы устраивали «танкодром», где неделями по много часов в день шла интенсивная учеба для новых экипажей. Осваивали вождение, тактику ведения танкового боя, стрельбу, а потом снова на передовую.
В машину загружали кроме 28-мм положенных по уставу бронебойных снарядов еще и 12 осколочно-фугасных. Каждый снаряд весил 25 килограммов. Темп стрельбы у танка был невысоким, два выстрела в минуту, но немцам и от этого темпа нездоровилось. Танк наш тяжелый, почти 50 тонн веса, но развивал хорошую скорость по тем временам – 40 км/ч.
– Как использовали в бою тяжелые танки? Какой смысл вложен в название «полк прорыва»? Вас что, бросали первыми на взлом немецкой обороны? Использовали ли ваш полк в уличных городских боях?
– Тяжелые танковые полки берегли. В лоб, в атаку впереди всех нас бросали крайне редко. Обычно вперед шли Т-34, вскрывая огневые точки противника, такая своеобразная разведка боем. Немцы открывали огонь, потом появлялись мы, как говорится, «наш выход», и своими пушками и мощью обеспечивали прорыв. В городских боях нас безжалостно уничтожали фаустники. Запомнился ожесточенный бой за овладение городом уездного значения Лаубан, в котором засела крупная группировка власовцев, контролировавшая также близлежащий лесной массив. Наша задача осложнялась тем, что улицы города, застроенные трех-четырехэтажными домами, были настолько узкими, что наши танки лишались возможности маневрировать. Власовцы, расположившиеся на верхних этажах, буквально поливали нас огнем фаустпатронов с близкого расстояния, да еще и кричали: «Всех жидов и коммунистов уничтожим!». Наши танки оказались буквально запертыми в ловушке узких улиц. Неся большие потери, мы по приказу командования с большим трудом выбрались из города, оставив его в тылу. Власовцев добивала пехота.
Кроме фаустников в городских боях нас подстерегала еще одна опасность – немецкие снайперы и автоматчики. На мгновение высунешь голову из башни танка – сразу получаешь пулю. В бою за город Ярослав командир роты, пересевший в наш танк, на какие-то секунды открыл люк, чтобы оценить обстановку, и сразу снайпер засадил ему пулю в плечо. Кровь хлынула фонтаном. Я молниеносно среагировал, снял с себя гимнастерку, разорвал ее на куски и перевязал командиру плечо. Так удалось остановить кровь. Два наших автоматчика под огнем вынесли ротного из боя.
В берлинских боях наш полк шел тараном, пробивая оборону, мы форсировали Шпрее, и тут у нас кончились снаряды и ГСМ. 27 апреля 45-го года танки полка заняли круговую оборону, расположившись на большой поляне в каком-то берлинском парке, и больше в боях за город участие не принимали. Если бы нас двинули дальше в центр города, скорее всего немцы бы сожгли нас всех до единого…
Был еще один вид боя в тактике применения тяжелых танков. Но этот вид был вынужденным, не от хорошей жизни. Когда кончалось топливо или обслуживающие нас службы отставали из-за высокого стремительного темпа наступления, наши танки вкапывали в землю, и мы держали оборону мощью своих 122-мм пушек. После форсирования Одера в районе города Бернштатд мы трое суток отбивали немецкие атаки, не имея даже капли горючего. Там мне удалось уничтожить две немецкие «Пантеры», за что я получил орден Отечественной войны II степени.
– Вы были командиром танкового орудия. Сколько немецких танков вам удалось уничтожить за войну? Чем отмечен ваш боевой путь?
– Семь танков лично из своего орудия и одну самоходку. Еще три немецких танка были сожжены, как говорят летчики, в групповом бою, когда уже не поймешь, чей снаряд, твой или соседа, – добил немецкий танк.
За войну получил две медали «За Отвагу» и два ордена Отечественной войны. Еще четыре медали «за города». Считаю, что этого достаточно.
– Для защиты от фаустников использовались ли какие-то «экраны»? Я слышал от ветеранов, что крепили к бортам металлические сетки от кроватей, чтобы как-то ослабить пробивную мощь «фауста». Кстати, использовался ли в вашем полку пулемет на башне танка?
– Пулеметов на башне у нас не было вообще. «Экраны» или «подвески» из траков мы тоже не ставили. Вся надежда была на отделение автоматчиков, закрепленное за нашим танком и следовавшее всегда вместе с нами, на броне. Мы жили с десантом как одна семья: вместе выживали, вместе питались, вместе ухаживали за нашим танком. Во время боя на них, автоматчиков, возлагалась обязанность не только вести бой с немецкой пехотой и орудийной прислугой, но и с неослабным вниманием следить, не затаился ли где-то немец с фаустпатроном. Наши танковые десантники часто гибли, и помню, что несколько раз на броню сажали солдат штрафной роты или солдат из штурмовых батальонов, посланных туда искупать кровью.
С одним из них у меня вышла неприятная история. Было это в отвоеванном нами городе Милич. Заправляя машину дизельным топливом, я попросил одного из наших автоматчиков в это время почистить ходовую часть танка. А он мне в ответ: «Ах ты, жидовская морда! Ты что раскомандовался?! Я за тебя работать должен?!». Услышав слова про «морду», я сильно психанул и в ярости начал бить этого солдата, и если бы ребята нас не разняли, я бы его забил насмерть. Спустя сутки меня вызвал командир полка и начал на повышенных тонах меня распекать. Я спокойно ответил, что не намерен сносить обиды. Комполка Богунов только и смог мне сказать: «Больше так не делай». На что я сквозь зубы ответил, что если меня не будут обзывать жидовской мордой, то я не буду никого калечить, развернулся кругом и вышел строевым шагом. Замполит полка Гретчин пытался мне потом прочесть мораль – мол, как не стыдно коммунисту и парторгу роты бить солдата, но перехватил мой «добрый» взгляд и замолчал.
Но это я немного отвлекся. Вернемся к вашему вопросу. Ответ односложный: пехота на броне спасала нас, мы защищали пехоту. Наши автоматчики зорко всматривались в кюветы и траншеи и при обнаружении фаустпатронщика немедленно убивали его. Если убить не успевали, то на родину шло десять похоронок – на экипаж и десантников.
– Как к вам относились танкисты, воевавшие на Т-34?
– Нам откровенно завидовали. Нашей 120-мм лобовой броне, нашей 122-мм пушке. Наши танки были более живучими, а на «тридцатьчетверке» пару раз в бой сходил и готов – «пал смертью храбрых».
Называли нас «черными шкурами», потому что мы ходили в черных куртках из кожзаменителя. Немцы часто ретировались с поля боя, завидев ИС-2. Если у них не было в обороне тяжелых танков или просто самоходок или зенитных орудий на прямой наводке – немцы предпочитали отойти назад. Узнавали нас издалека, безошибочно отличая от Т-34, по длинному «набалдашнику» на конце ствола – дульному тормозу. Так танкисты, воевавшие на Т-34, додумались укреплять на стволах своих танковых пушек обыкновенное ведро, которое издалека можно было принять за «набалдашник» ИС-2. Завидев приближающийся Т-34 с этим «изобретением» на стволе, немцы нередко покидали позиции и отступали.
Но какой-то вражды между нами не было. И мы, и они горели в танках и погибали за свою Родину. В конце войны и наши ИС-2 немцы стали подбивать в тех же количествах, что и Т-34. В 44-м году немцы стали применять новый кумулятивный снаряд, который прожигал броню танка, как бурав. После такого попадания от экипажа даже ремня не оставалось.
А вот пехота на нас молилась. Идет танк по дороге – пехотная колонна всегда расступится и пропустит боевые машины. Пехотинцы нам радостно руками машут, знают, что всегда выручим, в беде не бросим. Я преклоняю голову перед нашей пехотой. Столько выстрадали, но дошли до Берлина.
– Были ли в вашем полку случаи трусости или отказа от выполнения приказа? Умирать никому не хочется. Вообще, как вы лично преодолевали страх?
– Когда меня призвали в армию, мне казалось, что я буду трусом, стану всего бояться, не смогу заставить себя вылезти из башни танка. Но на деле оказалось все иначе. Не кривя душой, я могу сказать, что после первых своих боев я на войне страха уже не испытывал. Может, прозвучит наивно, но я верил, что останусь живой, верил, что если моя любимая невеста ждет меня с войны, то я обязательно выживу. Я не боялся во время бомбежки сидеть на танке и наблюдать, как над нашими головами идет бой наших истребителей с немецкими самолетами, сопровождавшими пикировщики. Некоторые сначала думали, что я ищу смерти, но когда я объяснил, что для меня воздушные бои – это любимое зрелище, – просто матерились, крутя пальцем у виска. Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю, что подобное поведение выглядело, по меньшей мере, глупым и смертельно опасным… Я не боялся идти в бой в пешем строю вместе с пехотой – три раза мне пришлось принять бой как простому автоматчику. Я верил в свою счастливую звезду и за спины не прятался. Я не оставил в своей душе место страху, и как напоминание обо всем этом – две мои боевые медали. Простите, если сказанное прозвучало с излишним пафосом.
Единственный случай, когда в составе экипажей оказался явный трус, произошел в конце 1944 года. На переформировке командиром моего танка был назначен лейтенант Кобит, высокий и статный офицер. Весь экипаж им гордился, так как его внешность, выправка, командный голос, требовательность внушали надежду, что в боевых действиях он проявит себя бесстрашным командиром. В действительности лейтенант оказался просто трусом, лишний раз боящимся высунуться из башни танка. А такие на войне погибают быстро. Так случилось и с Кобитом – в первых же боях он был убит наповал во время налета вражеской артиллерии. После него к нам пришел командиром гвардии лейтенант Филиппов, геройский парень, с которым мы дошли до конца войны. У нас в полку не было случаев, чтобы экипаж преднамеренно покинул танк, продолжающий движение вперед под огнем немецких орудий. Понимаете о чем я говорю? Перебитые траки мы меняли на поле боя, под огнем противника. Никогда танк не выходил из боя, не израсходовав полностью боекомплект. Даже когда мой танк загорелся от прямого попадания в кормовую часть, никто не покинул машину до приказа командира танка, разрешающего оставить горящий танк. Хотя этот приказ звучал оригинально: предложение из пяти матерных слов, смысл которых – вы сами догадываетесь, какой. Насколько я помню, у нас в полку даже особиста не было. А случаев, чтобы кто-то был отправлен в штрафную роту за трусость или отказался выполнить приказ – не припоминаю.