Кроме того, реактивный дивизион был. Это «Град». Дивизионного подчинения они все были, конечно. Шесть полков – дивизия. Танковый – самый основной. По танковому полку, если танковый полк плохую оценку получал, то и вся дивизия. Если хорошую оценку – тоже вся дивизия. Даже если три мотострелковых полка получали посредственные или ещё какие…
Ну, после Великой Отечественной там уже опытные были все, всё уже знали. Мне кажется, не дай бог, если бы чего с китайцами началось – укатали бы китайцев только так. Ну, там мощные уже были. Все мотострелковые полки были не на БТР-80, а на БМП – боевые машины пехоты. Это тоже ж танки. Практически это танковая дивизия была, самая мощная. С Москвы нам – просто надоели: всё приезжали посмотреть, как чего, на учения. Даже замминистра обороны приезжал, маршал Ряхин с группой, зимние учения. И очень доволен остался, нашему полку отличную оценку поставил. В 25-градусный мороз стрельба такая, вождение… Мощная дивизия была.
И, самое интересное – Зайсанское направление было главное! Почему? Потому, что там в районе озера – атомный полигон, там атомное оружие китайцев. Это было создано секретно, конечно… диверсионная группа батальона, которая должна была, если боевые действия, проникнуть туда – и нейтрализовать этот полигон. Сейчас уже это не секрет.
Ерин Павел Николаевич
Потому что в войсках ещё у них не было атомного оружия, они его только ещё разрабатывали, испытывали. Это от нашей границы – около двух тысяч километров. Но всё равно особый этот батальон, диверсионную группу готовили. Подполковник во главе был. Но наш личный состав – офицерский имею в виду – никто не знал. Только мы, старшие офицеры, конечно – командиры полков, дивизий, начальники штабов, – знали об этом.
Китайцы мобилизационный резерв имели – 400 миллионов человек. Мы – ничего не имеем на сегодняшний день, запустили это дело. А нужно – обязательно! Офицеры – это мобилизационный запас был, который нужно было постоянно поддерживать. Солдат не призывали, конечно, но офицерский состав 16 тысяч каждый год, начиная с ранней весны до поздней осени…
– Благодарю, было очень интересно! Теперь, может, пойдём посмотреть те немецкие часы?…
Интервью Е. Мащенко, лит. обработка А. Рыкова
Чубарев Михаил Дмитриевич
– Для начала расскажите, Михаил Дмитриевич, о вашей довоенной жизни: где родились, учились?
– Я родился в 1926 году в деревне Синяткино тогда еще Ивановской области. Но когда в 1944 году мне прислали из родных мест письмо на фронт, то там указывался уже новый адрес. Так я узнал о том, что от Ивановской области отделилась часть, после чего наш районный центр – город Владимир – стал областным. Таким образом, возникла новая Владимирская область. Между прочим, до революции существовала отдельно Владимирская губерния.
– Коллективизацию помните?
– Да как я могу помнить коллективизацию? Я тогда еще и не родился. Я же с 1926 года рождения. А потом, когда в нашей местности появились колхозы, мы еще считались совсем, как говорят, мальчиками.
– До войны вы работали?
Так как мы, как я вам уже сказал, были тогда мальчиками, мы никак не могли официально работать перед войной. Конечно, мы оказывали помощь в труде нашим колхозникам: когда, скажем, начиналась уборка урожая. Конечно, работать в хозяйстве мы были приучены с самых малых лет. Мы ведь все-таки в деревне жили!
– Войну вы предчувствовали?
– Какое у нас, подростков, могло быть предчувствие? Конечно, кое-кто в деревне иногда поговаривал о возможной войне. Помню, в деревню приезжали лекторы и какие-то лекции специально нам читали. Но нас, молодежь, все это фактически не касалось.
– Начало войны помните?
– Я хорошо запомнил воскресный день 22 июня 1941 года. Тогда меня, помню, как раз послала мать за хлебом – в небольшой поселок Никологоры, который считался нашим районным центром и располагался в полутора километрах от нашей деревни. Значит, иду я в этот солнечный день, как вдруг меня на велосипеде обгоняет Василий Кормин, сын нашего соседа, жившего от нас через два дома (их было два брата – Василий и Владимир), и, не останавливаясь, кричит: «Война! Война!» После чего поехал дальше в поселок. Не успел я до Никологор и дойти, как увидел его возвращающимся обратно. Видно, он уже что-то успел там себе купить. Впоследствии этот Вася оказался на фронте и так и не вернулся с войны, погиб. Буквально через несколько дней после начала войны наши ребята пошли в поселок и начали там вставать в очередь в военкомат. В то время активно шла мобилизация. Поэтому в военкомат шли как те наши жители, которые получали повестки, так и те, которые их не получали, но знали, что они являются военнообязанными. Тем временем в военкоматы прибывали военные команды по четыре, по пять человек, которые, представляя тот или иной род войск, набирали к себе людей. Ведь все наши потенциальные призывники и отслужившие в армии люди были приписаны к военкомату как специалисты. В зависимости от этого их, проверяя, определяли в ту или иную воинскую часть: в танковую, артиллерийскую или какую-нибудь другую. Всех наших призывников мы провожали на протяжении девяти километров до станции, где тех сажали в эшелоны и увозили в вагонах по назначению. В первые годы в армию призывали в основном людей старших возрастов. Но в моем понимании они не были, как некоторые сейчас считают, стариками. Разве 40-50-летний мужик – это старик? Это считался самый цвет. Самые опытные и крепкие, они еще до революции успели послужить по три-четыре года в армии.
– Когда вас лично в армию призвали?
– Мой год призывался в 1943 году. Всего, насколько мне помнится, из нашего района было взято около 300 человек. Но со мной вышла такая история, что мне удалось быстрее своих ровесников оказаться в Красной армии – в 1942 году. Меня направили в учебно-танковый полк, который дислоцировался в так называемых гороховецких лагерях.
– Как так получилось, что вас в 16-летнем возрасте взяли в армию?
– Так делали десятки тысяч моих соотечественников. Скажем, в Феодосии живет радистка из Тацинского танкового корпуса, в составе которого мне пришлось воевать. Несколько лет тому назад она мне написала: «Меня комитет ветеранов войны поздравил с 85-летием. Но я на самом деле еще молодая, мне всего 83 года». А все дело в том, что в начале войны для того, чтобы попасть в армию, она, сибирячка, себе прибавила два года. В то время в военкоматах возраст не особенно проверяли. Так что я пораньше своих одногодок-ребят оказался на фронте.
– Сколько по времени продолжалась ваша служба в учебно-танковом полку?
– Четыре месяца! Все это время у нас шла интенсивная учеба, мы день и ночь упражнялись в стрельбе. Короче говоря, нас часто водили на стрельбище. Уже потом, когда мы прибыли в Тацинский танковый корпус, он как раз пополнялся после оборонительных боев в городе Тамбове. После этого и вплоть до начала боевых действий у нас проходили так называемые учения по сколачиванию экипажей. Так наши непосредственные командиры, увидев нас в деле, нам тогда сказали: «Молодцы, ребята! Сразу видно: вас хорошо подготовили…»
– Что вы можете сказать о ваших преподавателях по учебно-танковому полку?
– Они считались мастерами своего дела. Ведь если человек ничего не знает о танках, что он может преподавать? Чему он может обучить своих курсантов?
– Помните ваш первый бой?
– Первым моим испытанием стал знаменитый Тацинский рейд. Что мне в этих боях запомнилось? Так как я являлся механиком-водителем танка, то моя задача состояла в том, чтобы держать в боевой готовности и исправности танк. Иными словами говоря, я должен был сидеть за рычагами и выполнять команду командира танка, который, в свою очередь, распоряжался тем, куда нам идти и какие действия предпринимать. Бой есть бой!
Если же говорить конкретно о том, что мне тогда запомнилось, то я могу сказать о следующем. Наш 24-й корпус вводился в прорыв с отличной от наступающих задачей: уничтожение стратегической авиационной базы. Поэтому мы форсировали Дон и сразу же шли в прорыв. Перед этим, помню, получили очень хорошее пополнение моряков-добровольцев с Тихоокеанского флота. Их численность составляла около полутора тысяч человек. Они пришли к нам в разведку и оказались самыми настоящими вояками.
– Вы в корпусе провоевали до самого окончания войны?
– Да. В его составе участвовали в боях на Орловско-Курской дуге, прошли через Белоруссию, Прибалтику, Восточную Пруссию. Стоит отметить, что на белорусской земле нам встретились очень большие и колоссальные разрушения. Город Минск почти весь состоял из руин. Население нас встречало с большой радостью. Почему такая картина нам представилась при освобождении нашей территории? Дело в том, что, отступая, фашисты старались оставить после себя выжженную землю. Люди от них прятались по подвалам, а потом, как только узнали о том, что наши танки находятся в Минске, вышли на улицы. В Минске четыре улицы названы в честь воинов нашего корпуса: Бурдейного, Ольшевского, Маршала Лосика и еще кого-то. Между прочим, танк маршала Лосика, командовавшего в период тех самых боев мотострелковой бригадой, стоит в виде памятника на постаменте в Минске. Участвовали мы вместе со всем своим корпусом в штурме Кёнигсберга. За это нас всех отметили памятной медалью «За взятие Кёнигсберга». Город предстал перед нами тоже полностью разрушенным. Кругом все было закопчено и находилось в огне. Также мне запомнилось, что в это время нам попались огромные колонны пленных немцев. Они были ранеными, измученными и перевязанными. Под нашим конвоем они следовали куда-то к себе на сборный пункт. Но, повторюсь, точного ничего о потерях я сказать не могу. Откуда мне могло быть это известно? Я одно только помню: что командующий немецкими войсками генерал Ляш сдался к нам в плен. Гитлер приказал отправить в концлагерь всю его семью. Когда он об этом узнал, то приказал всем своим войскам сдаться в плен, да и сам это немедленно сделал.