Танкисты Великой Отечественной (сборник) — страница 68 из 126

1-й Украинский фронт

Глава шестая

В боях за Киев

Сентябрь — ноябрь 1943

На переформировании под Москвой

Поздней ночью 24 сентября 1943 года полк прибыл вместо первоначально назначенных Мытищ на уже знакомую нам железнодорожную станцию Пушкино. Разгружались при полном освещении, даже не верилось, что можно не опасаться налетов авиации. Разместились в том же сосновом бору, на тех же наркоматовских дачах. В первый же день все после долгого перерыва помылись в настоящей бане и крепко уснули в отведенных нам деревянных коттеджах.

Следующим утром сразу после завтрака мы уже получали новые самоходно-артиллерийские установки СУ-85, созданные, как и СУ-122, на базе среднего танка Т-34. В первую очередь нас интересовали тактико-технические данные новой машины сравнительно с СУ-122. По весу, скорости, маневренности, проходимости, запасу хода и броневой защите самоходки почти не отличались, но в вооружении разница была значительной. 85-мм пушка по сравнению с гаубицей на СУ-122 имела начальную скорость полета снаряда 792 м/сек, вместо 515. Дальность прямого выстрела составляла 800–900 метров по танку и 600 — по орудию, то есть более низкой цели. Скорострельность новой пушки, имеющей унитарные патроны, была в три раза выше, чем у гаубицы, имеющей раздельное заряжание, а боекомплект увеличился с 40 до 48 снарядов. Изменился и внешний вид самоходки: новые машины благодаря длинному стволу орудия выглядели более внушительно.

Произошло пополнение личного состава. Не теряя времени, штаб полка оперативно произвел перераспределение членов экипажей, включив в каждый экипаж опытных фронтовиков. В нашей батарее экипажи обновились почти наполовину, прибыли и три новых офицера. Вместо погибшего на Курской дуге комбата Шевченко был назначен старший лейтенант Погорельченко. В 1-й взвод на место Порфирия Горшкова прибыл младший лейтенант Русаков, а в наш взвод вместо Леванова, раненного в Посадках, прибыл младший лейтенант Макаров.

Знакомство с новичками произошло быстро, по-фронтовому. Комбат Погорельченко был на год старше меня, брюнет с темно-карими глазами, взгляд проницательный, волевой, правильные черты лица; стройная, выше среднего роста фигура с чуть заметной сутулостью. Взводный Русаков — блондин с голубыми глазами и орлиным носом, производил приятное впечатление; высокий, худой, с еще не оформившейся фигурой, он был, наверное, самым молодым офицером в полку, ему только минуло восемнадцать. Макаров, командир моей второй самоходки, был старше меня ровно на десять лет; садовод по прежней специальности, он не имел военной выправки, но был хорошего телосложения, чуть ниже среднего роста, гармонично сочетались античный нос, рыжие волосы и карие, с искорками юмора глаза, в сочетании с простодушным характером все это импонировало батарейцам.

На новых самоходках экипаж состоял из четырех человек, поэтому у нас забрали старину Емельяна Ивановича Бессчетного, его перевели заряжающим в экипаж Хлусова. Механиком-водителем вместо Олейника назначили младшего сержанта Счетникова, 19-летнего юношу из Саратовской области, он прошел трехмесячную подготовку в учебном танковом полку.

С первого же дня штаб полка организовал занятия по изучению орудия, боеприпасов и телескопического прицела. Одновременно изучались приемы действий при орудии и устранение в бою возможных неисправностей. Занятия побатарейно проводил начальник артвооружения полка капитан Михаил Петрович Проявкин — кадровый офицер-артиллерист, отлично знающий свое дело. Высокий стройный капитан с указкой в руке по памяти четко докладывал нам характеристики, устройства орудия и его систем, приборов стрельбы и наблюдения. Сложную маркировку снарядов он излагал, даже не глядя на сами снаряды. Занятия по материальной части самой машины и правилам ее эксплуатации вел новый заместитель комполка по техчасти инженер-капитан Васильев, назначенный вместо выбывшего по ранению Комиссарова. В его методике изложения чувствовалась академическая подготовка, особенно по риторике.

На том и другом занятиях экипажи слушали очень внимательно и сосредоточенно, понимая, что все эти познания пригодятся в бою, к тому же сказанное нужно было запоминать, так как делать какие-либо записи категорически запрещалось.

Сколачивание подразделений было уложено в три недели и завершилось тактическими учениями с боевой стрельбой в сложных условиях как местности, так и боевой обстановки. После чего полк погрузился в два эшелона и двинулся, опять «зеленой улицей», на запад, к фронту, каждый состав тащили два паровоза.

На пути следования особых происшествий не было, если не считать случая на станции Льгов-2, когда к нашему первому эшелону, в нем находились техника с экипажами и командование, пристала отставшая от санитарного поезда очень молоденькая и очень симпатичная медсестра Валя, видимо, ею двигали чувства патриотизма и романтики, желание принять непосредственное участие в боях; так она и осталась в полку.

Форсируем Днепр

Эшелон с машинами и командованием разгрузился на станции Бобрик; второй эшелон, с тыловыми подразделениями, на станции Лебежки, поблизости от Дарницы, тогдашнего левобережного предместья Киева. 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко, в состав которой влился наш полк, в это время уже заканчивала скрытную переброску войск с Букринского плацдарма, расположенного южнее Киева, на Лютежский плацдарм — севернее украинской столицы. Передислокация на север происходила только по ночам, боевая техника — танки, самоходки, машины, двигалась с выключенными фарами; тогда как на юг шли трактора с ярко горящими в ночи включенными фарами, создавая впечатление у врага, что наступление готовится на юге. Эта «длинная рокировка» танковой армии, как и задумывал командарм Рыбалко, ввела в заблуждение немецкое командование, которое сочло, что русские усиливают Букринский плацдарм.

Вместе с армией полк совершил ночной марш на север, сосредоточившись в сосновом лесу между селами Лебедовка и Новоселки, и уже следующей ночью на 30-тонных паромах начал переправу на правый берег Днепра.

Участок переправы обстреливала тяжелая артиллерия противника, вражеская авиация наносила бомбовые удары, непрерывно освещая берег подвешенными на парашютиках осветительными ракетами. По радиосигналу зампотеха Васильева очередная самоходка выходила из леса и во мгле ноябрьской ночи, не включая фары и подфарники, ориентируясь только по зеленым огонькам карманных фонарей регулировщиков, двигалась к берегу. Надрывно ревели моторы, опытные механики-водители Олейник, Гречук, Гречин, Амелечкин, Зеленский, Борисовский, Захаров, Творогов и Мукумбаев по песчаной толще берега, бороздя днищем грунт, подгоняли свои самоходки, сноровисто ставили на паром и вылезали из машин, на период форсирования попадая в распоряжение командира буксирного катера. Мы, находясь на исходном берегу, с содроганием сердца переживали переправу каждой самоходки, в свете подвешенных над рекою ракет было хорошо видно, что река кипит водоворотами и вздымающимися фонтанами воды — катера тащили паромы сквозь сплошные разрывы снарядов и бомб! От близких разрывов паромы бросало и кренило, самоходки опасно скользили по настилу, хотя были намертво закреплены тросами и скобами.

Нашу батарею перетаскивал катер, которым командовал одетый в штормовку рыжебородый старшина богатырского телосложения — настоящий «морской волк» по внешности и твердости действий! Используя возникавшие тени, он смело и решительно, на большой скорости раз за разом протаскивал паром через бурлящую разгневанную взрывами и ветром черную пучину реки. И все шло хорошо, хотя мы и натерпелись страха за свои машины. Но уже перед самым рассветом метрах в десяти от искомого правого берега сильным близким разрывом паром так качнуло, что самоходка Васи Русакова, порвав тросы, оказалась в воде вместе с разгильдяем-водителем Шалагиновым. Из глубины выступал только штырь антенны! Но исключительно четко сработала служба эвакуации! По команде старшего техника-лейтенанта Сапко слесари-ремонтники Дронов и Шимраенко сразу же нырнули в ледяную темную воду и на ощупь надели «серьги» тросов на передние буксирные крюки затонувшей самоходки. Шалагинов уже было приготовился покинуть самоходку, находясь на своем сиденье по пояс в воде, но, услышав удары по машине, понял, что ее цепляют, и от выхода воздержался. Танковый тягач быстро вытащил машину из водяного плена.

Самоходка стояла на берегу, вода из нее текла малыми водопадами, открылся верхний люк и из башни вылез Петька Шалагинов в хлюпающем комбинезоне. При свете ракет было видно, как он дрожит, лицо побелело от холода да, наверное, и от испугу. Первым к нему подошел зампотех Васильев и крепко отругал нарушителя: не разрешалось при переправе находиться в машине! Но тут же сменил гнев на милость, достал фляжку, налил стакан водки (у него всегда имелся в кармане стеклянный стакан) и поднес провинившемуся:

— Выпей, а то заболеешь!

Быстро притащили белье, обмундирование, телогрейку, Шалагинов, все еще клацая зубами, сразу переоделся в сухое и с экипажем пошел сливать воду и приводить в порядок свою машину.

Уже на рассвете паром в последний раз причалил к правому берегу, и хвостовая самоходка, проворно выскочив на крутояр, юркнула в кустарник.

Полк, прибывший в распоряжение командира 9-го механизированного корпуса генерала Малыгина, расположился в девственном хвойном лесу, надежно укрывшись от авианалетов под кронами деревьев. Тяжелые снаряды дальнобойной артиллерии изредка ударяли в толстые стволы деревьев, расщепляя их с сильными глухими разрывами, крупные осколки снаряда, разлетаясь большим перевернутым конусом, свистели над нашими головами и падали в расположение батареи.

Экипажи тщательно готовились к предстоящим боям, понимая, что противник приложит максимум усилий, чтобы удержать Киев.

Переходим в наступление

На рассвете 3 ноября тысячи орудий и минометов открыли массированный огонь по вражеской обороне. Огненными серпантинами неслись реактивные мины знаменитых «катюш», наносила бомбовые удары авиация, затем перешли в наступление наши соседи слева — войска 38-й армии генерала Москаленко и 5-го гвардейского танкового корпуса генерала Кравченко.

Мы же целый день провели в томительном ожидании приказа на наступление. Но его так и не последовало. Лишь около трех часов ночи нашего комбата вызвали в штаб полка. Вернувшись, Погорельченко собрал офицеров и объявил задачу:

— Утром полк переходит в наступление в первом эшелоне 3-й танковой армии в направлении: дачи Пуща-Водица — Пильник — Беличи — Святошино. В голове эшелона пойдут войска 23-го стрелкового корпуса.

Сон у всех как рукой сняло! В темноте экипажи складывали и убирали за башни большие танковые брезенты, снимали чехлы со стволов, укрепляли шанцевый инструмент и тщательно проверяли, вновь протирая, прицелы и приборы наблюдения, средства связи, автоматы, пистолеты, ЗИП — запасные инструменты и принадлежности к машине и пушке.

Канонада южнее и левее нас не смолкала со вчерашнего утра, время в ожидании наступления тянулось мучительно. Только в девять утра полк походной колонной начал выдвижение в южном направлении. Миновав населенный пункт Яблонка и высоту 132.0, мы вышли на край леса и здесь заняли исходное положение.

Внезапно раздалась команда на построение. Перед стоящими в линию с интервалами в десять метров самоходками выстроился личный состав при развернутом Боевом Знамени. Рапорт командиру полка отдал начштаба майор Авдиевич. Поздоровавшись с полком, майор Самыко открыл митинг, что для нас явилось большой неожиданностью, так как раньше в бой вступали всегда с ходу или в конце артподготовки — без всяких напутствий, да и боевой приказ иногда отдавался на ходу по радио. А тут вдруг целый митинг!

Первым выступил замполит полка Гриценко, зачитал «Обращение» Военного совета 1-го Украинского фронта к войскам. В «Обращении» говорилось, что нам выпала великая честь участвовать в освобождении столицы Украины, что борьба за Киев — это борьба за всю Украину, за окончательный разгром немецких оккупантов и изгнание их с советской земли. Люди слушали слова «Обращения», затаив дыхание, торжественную тишину не могли нарушить привычные звуки передовой — артиллерийская канонада, изредка пролетающие с вибрирующим шипением снаряды, глухо рвавшиеся где-то в лесном массиве, да высоко за облаками слышался гул самолетов. Зачитав «Обращение», Гриценко добавил несколько слов от себя:

— Товарищи! Нам выпала поистине историческая миссия! Освободить великий древний Киев! Так освободим же его к двадцать шестой годовщине Великого Октября!

За Гриценко выступили комвзвода лейтенант Хлусов, командир самоходки лейтенант Некрасов и комсорг нашей батареи наводчик моего экипажа старший сержант Валерий Королев. Каждый от имени комсомольцев полка выразил решимость разгромить врага. И все выступающие клялись к празднику Великой Октябрьской революции освободить Киев и отомстить немцам за погибших товарищей, за погубленных советских людей, за сожженные города и села.

После короткого напутствия комполка войска перешли в наступление. Артподготовки атаки на нашем участке не было, видимо, для достижения наибольшей внезапности. Впереди самоходок в предбоевых порядках шли по лесу танки 47-го гвардейского танкового полка подполковника Лаптева, за ними — стрелки 70-й мотострелковой бригады полковника Сиянина, левее наступала 1-я отдельная чехословацкая бригада полковника Людвига Свободы.

Немцы заминировали все танкодоступные лесные дороги, просеки, поляны и, кроме того, смонтировали на них противобашенные барьеры: горизонтальные толстые бревна, прикрепленные к стволам деревьев тросами и скобами на высоте башни. При ударе с ходу о такое препятствие слетала со своих погонов башня, выворачивалась из лафета пушка. Из-за этих барьеров нам приходилось двигаться лесом, при необходимости ломая и выворачивая деревья. Люки самоходки были закрыты, но было хорошо слышно, как по всему лесу ревели танковые моторы, с треском и грохотом падали деревья, иногда ударяя по машинам. Наш молодой водитель Виктор Счетников старался не уступать более опытным однополчанам, самоходку вел уверенно, перед ударом о дерево своевременно выключал педаль главного фрикциона, чтобы не вывести из строя агрегаты трансмиссии, и, по возможности, избегал губить деревья, проводя машину впритирку между стволами.

Вплотную приблизившись к комплексу дачных поселков Пуща-Водица, мы на скоростях ворвались в расположения противника. Внезапное появление из леса танков и самоходок застало немцев врасплох, они готовились обедать. Всех как ветром сдуло от походных кухонь! И уже через несколько минут грянул ответный огонь из автоматов, пулеметов, артиллерии, танков! Удивительная панорама дачных поселков с их парками, аллеями, беседками и ротондами, сказочно сверкающим разноцветьем ярких осенних листьев, стала закрываться пороховым дымом и черными шапками разрывов. Раскаты сильного боя доносились и со стороны детского санатория, и вскоре мы увидели, что находившиеся впереди стрелковые части начали отступать, теснимые танками и пехотой врага. И все-таки внезапность появления армады танков и самоходок, стрелков, автоматчиков, решительность нашей атаки, сопровождаемой ревом моторов, сильным пушечным, пулеметным и автоматным огнем, громовым «ура», вызывавшим трепет даже у самих наступающих, ошеломили немцев — они попятились, и наши начавшие отступление стрелковые подразделения снова развернулись в атаку. По всей линии фронта завязались бои за каждый дом, каждый квартал поселка.

Наша самоходка подошла к полукирпичному зданию и остановилась в кустах акаций, нужно было сориентироваться. Приоткрыв люк, я увидел три дома, охваченных черно-багровым пламенем, за ними, скрытые дымом, отходили к южной окраине немцы. Справа, тоже в акациях, стояла самоходка Макарова, в скверике слева — комбатовская, и чуть впереди «тридцатьчетверка» сразу из двух пулеметов вела непрерывный огонь вдоль аллеи по отступающему противнику. Вражеские танки и самоходные орудия простреливали улицы и переулки. С водокачки в сторону батареи хлестал свинцовым ливнем крупнокалиберный пулемет, прижав к земле наших автоматчиков. Подумал: если ударить осколочным, можно вывести из строя всю водокачку, но, пожалуй, побережем снаряд.

— Вася! Из пулемета, длинными очередями по куполу башни! Огонь! — скомандовал Плаксину и с благодарностью вспомнил Емельяна Иваныча, мы по-братски поделились трофейными пулеметами с хлусовским экипажем.

Круглое облачко красной пыли обозначилось на башне — и вражеский пулемет замолчал!

— Дело мастера боится, товарищ лейтенант! — радостно похвалился заряжающий Плаксин.

— Спасибо тебе за меткую стрельбу! — поблагодарил Василия, он больше любил похвалу от командира и товарищей, чем от лица службы.

Наша пехота мало-помалу стала продвигаться вперед, одновременно прочесывая каждое здание от чердака до подвала.

Все танкодоступные проходы и улицы коварный противник заминировал при отступлении, рассчитывая, что мы не захотим ломать дома, губить фруктовые деревья. На оставленных минах уже подорвались три танка и две самоходки, одна из них — Васи Русакова. Продвижение техники затормозилось. Но, к счастью, подошли танки-тральщики. Под огневым прикрытием танков и самоходок они начали делать проходы в минных полях. По этим ходам батарея продвинулась в центр поселка.

Короткий ноябрьский день клонился к закату, и с вечером канонада стала стихать. Внимательно рассматривая через командирскую панораму южную окраину, заметил, что вдоль фронта немцев движется, прячась за деревьями, грузовой автомобиль и периодически останавливается. Ага, снаряды развозит, ни к чему это нам!

— Валерий! Впереди в створе ротонды автомобиль! Огонь! — отдал приказ.

— Понял, уничтожить автомобиль! Фугасным, заряжай! — скомандовал Королев, наводя пушку на цель. И через минуту выкрикнул: — Выстрел!

Прогремел взрыв! Автомобиль будто запнулся, запылал, и в его кузове начали рваться снаряды, озаряя яркими вспышками деревья и постройки вокруг.

— Молодец, Валерий, не дал фашистам пополнить боезапас! — похвалил я наводчика.

— Как упустить такую цель, товарищ лейтенант?!

На наш выстрел отреагировало сразу несколько немецких экипажей. Один снаряд ковырнул землю прямо перед самоходкой! Второй ударил в дерево рядом, разорвавшись большим огненным шаром! Третий, напугав сильным скрежетом по броне, рикошетом прошелся по правому борту, сбив ящик с запчастями и инструментом! От прямого попадания нас спасли только наступившие сумерки, но пламенем взрыва осветило все боевое отделение!

— Горим! — непроизвольно вскрикнул Витя Счетников.

Не переместимся — и вправду сгорим! Пора улепетывать!

— Виктор, заводи! Вперед влево и встать в кустарнике! — скомандовал Счетникову.

И вовремя! На прежнее место нашей стоянки одна за другой шли огненные трассы бронебойных снарядов! Да, гореть бы нам как миленьким! Не успел осмыслить и порадоваться, что удалось уйти от расправы немецких наводчиков, как что-то тяжелое ударило мне по голове! В глазах потемнело, засветились россыпью искры, как сквозь сон услышал за башней взрыв и стал медленно оседать в боевое отделение. Плаксин, почувствовав неладное, мгновенно закрыл люк. Сознание вернулось, когда прямо возле самоходки раздались взрывы и застрочили автоматные очереди! Превозмогая боль и шум в голове, приоткрыл люк: наши автоматчики стреляли по чердаку и бросали гранаты в слуховое окно стоящего рядом двухэтажного дома.

Когда все стихло, к самоходке подбежал зампотех Ишкин, прыгнул на гусеницу и подал мне руку, затем пожал руки Королеву, Плаксину и Счетникову.

— Граната, мои дорогие, была ваша! — взволнованно сказал зампотех.

— Ты о какой гранате говоришь, Василий Василич?

— Да о той, что летела в ваш люк, да, стукнувшись о твою стойкую голову, пролетела дальше и взорвалась справа от самоходки! Фрицы бросили ее в люк здорово метко, но она ударилась о ребро твоего танкового шлема и отлетела! Что вас и спасло! А с метателями теми хорошо расправился взвод лейтенанта Трубина! — облегченно вздохнув, закончил свое потрясающее сообщение Ишкин.

Ну не чудо ли?! Головой «отбить» гранату!

Были, конечно, чудеса на фронте. Человек должен был погибнуть, а спасся, такие случаи были. Когда мы заняли Посадку и вышли на западную окраину, немцы с высоты, из соседнего села, начали нас обстреливать тяжелыми минометами. Мина медленно летит, звук от ее полета быстрее идет. Возле меня стояли два пехотинца. Один успел прыгнуть в траншею, а другой не успел. Который не успел, того взрывной волной метров на 10–15 отбросило, но он все-таки вскочил, за голову схватился и в тыл побежал. А который успел, его контузило смертельно: волной к земле — и все. Вот и спрашивается: кто же из них «успел»?

Случайность это или чудо, что один человек волшебным образом спасся, а тот, что уже вроде бы избежал беды, погиб? Меня это поразило.

И много было таких случаев.

Меня иногда спрашивают, изменилось ли на войне мое отношение к религии, богу? Могу сказать так. Для меня ничего не менялось — во время войны верил, до войны верил и теперь верю. На войне, конечно, открыто не молился, только про себя. Было запрещено преклоняться перед религией.

Были приметы, я наблюдал. Перед боем, например, мы брились, погибнуть — так побритым. Теперь удивляюсь, бритвы-то были опасные, оселков не было, на ремне бритвы правили; сейчас, наверно, я так и не побреюсь, не смогу опасной.

Еще примета: перед боем обычно обнимались три раза. Не только экипаж, и друзья подходили. Без слов, молча обнимались. Если кто о чем и думал — боялся там или предчувствовал, то про себя. И многие из боя не возвращались.

Верили люди. И в бога верили, и в сны — дурные и хорошие, и в приметы. Если подумать, у нас перед войной восемьдесят процентов населения были крестьяне или из крестьян, а у крестьян приметы, религиозные убеждения, как их ни выбивали, все-таки сохранились.

Я сам, например, вижу такой-то сон. А меня еще бабушка учила что к чему. Скажем, приснилось мне сырое мясо или огонь, головешки. Утром говорю экипажу: «Меня сегодня убьют или ранят». И точно — ранение. Это было как предчувствие.

Моя мама прислала мне крестик, когда я учился в училище. Я его положил в карманчик гимнастерки, потому что нельзя было показывать. После ранения заменяли мне обмундирование, и крестика не стало. Очень жалел, конечно. Не хватало мне этого крестика. А мама, когда я ненадолго заехал домой в сорок шестом, сказала мне: «Вася, ты остался жив, потому что я за тебя богу молилась». Вот так.

На подступах к Киеву!

Ночь почти незаметно спустилась на землю, окутав дачные поселки и парк крепкими объятиями темноты, скобка месяца скупо освещала отдельные деревья и белые стены ближайших хат. Огонь врага стал стихать. Мимо нашей батареи в сторону немцев прошли полковые разведчики во главе с лейтенантом Григорием Матвеевым. Через четверть часа они уже возвращались, по пути сообщив нам, что на южной окраине немцев нет. Известие и порадовало, и насторожило. Но гадать да размышлять не пришлось, по радио прозвучал циркулярный приказ начштаба Авдиевича: «Всем вперед!»

В темноте самоходки медленно шли на юг, рядом, тоже на малых оборотах, двигались танки. Впереди под прикрытием автоматчиков действовали саперы и танки-тральщики. Миновали центральную аллею, и взводный саперов Воронцов помахал нам красным фонарем, что означало «минное поле». Оказалось, отступая, немцы наскоро набросали на дорогу противотанковых мин, присыпав их землей и листьями.

Почти без боя мы заняли южную часть Пущи-Водицы. Здесь танки и самоходки остановились в боевом порядке, как наступали, пока стрелки и автоматчики прочесывали сады, скверы, проверяли дома и постройки. Больше двух часов мы простояли на месте, ожидая приказа на дальнейшее продвижение. Пушечная и пулеметная стрельба доносилась издалека, и немцев нигде не обнаружили, но мы были начеку, от противника можно было ожидать любых каверзных действий.

— Товарищ лейтенант, а пробьет наша новая пушка лобовую броню «тигров» и «пантер»? — нарушил молчание Валерий Королев.

— На дальность до тысячи метров пробьет и у того, и у другого.

— А почему гаубица не пробивала, хотя замполит Гриценко говорил, что пробьет?

— Он говорил по табличным данным, а практика показала другое.

Вспомнился мне этот разговор только сейчас, когда пишу эти строки. В то время была тенденция, не всегда обоснованная, восхвалять наше оружие и принижать качество вооружения немцев. Было немало случаев, когда за сравнение в пользу противника каких-то видов оружия, техники, даже отдельного агрегата люди попадали в тюрьму или в штрафбат.

К сожалению, военные историки и до настоящего времени болеют квасным патриотизмом, чем унижают заслуги наших экипажей, дравшихся в неравных условиях. В Военно-историческом журнале № 1 за 1977 год профессор доктор военных наук генерал-майор Н. Попов в таблице на с. 29 дает бронепробиваемость 122-мм гаубицы, стоявшей на СУ-122: на 1000 м — 120 мм, на 1500 м — 110 мм. И тут же пишет совсем другое: «В январе 1943 года в ходе прорыва блокады Ленинграда танкисты 86-й танковой бригады захватили первый гитлеровский тяжелый танк Т-VI „тигр“. Специально проведенные по нему стрельбы из орудий различных калибров показали, что огонь 76-миллиметровых пушек и 122-миллиметровых гаубиц на дальности 1000 метров малоэффективен. Лучшие результаты были получены при стрельбе по танку из 85-миллиметровой зенитной, 122-миллиметровой зенитной и 122-миллиметровой корпусной пушек». Если лобовая броня «тигра» была 100 мм, то как же понять, что огонь 122-мм гаубицы, пробивающей на 1000 метров 120 мм, малоэффективен? На практике в боях с «тиграми» на СУ-122 мы вынуждены были бить их по уязвимым местам: корма, гусеница, каток, бронировка пушки; тогда как они нас на 1000 метров пробивали насквозь и в борт, и в лоб.

Вернемся, однако, к событиям ночи с 4 на 5 ноября 1943 года.

Около полуночи по поселку забегали, засуетились большие командиры. Мы подумали, что где-то прорвались немцы или, может, наносят контрудар крупными силами, но вскоре узнали, что приезжал командарм генерал Рыбалко и, минуя командира корпуса, поставил боевую задачу непосредственно командиру 70-й мехбригады полковнику Сиянину: наступать вдоль трамвайной линии в направлении Пильник — станция Беличи — Святошино.

Через полчаса наши части начали выдвижение на рубеж развертывания. Но одному экипажу «тридцатьчетверки» не удалось принять участие в атаке. Двигались мы с выключенными фарами, этот танк шел впереди нашей батареи — и вдруг исчез, будто сквозь землю провалился! Остановив самоходки, мы подбежали к месту исчезновения машины. Погорельченко посветил карманным фонарем, и мы еле-еле разглядели огромную пропажу на дне глубочайшего оврага: многотонный танк соскользнул по скату крутизной до 60 градусов, но, к счастью, не перевернулся. Прикинули: чтобы вытащить такую махину, надо сцепить не менее десяти буксирных тросов да и времени потеряем минимум три часа — и Погорельченко принял решение двигаться дальше, в обход опасного оврага. Тем временем к нам выкарабкался командир экипажа, бедняга-танкист так и остался на краю оврага в ожидании подхода ремонтников.

В наступление одновременно двинулись все соединения армии. Зрелище было грандиозное и поражающее! На очень широком фронте на врага ринулась танковая лавина с включенными фарами, воем сирен и ревом моторов! Все смешалось! Канонада пушечных выстрелов! Изрыгали языки пламени орудийные стволы! Пулеметные очереди сотнями огненных трасс прочерчивали ночной туман! В междуречье Днепра и Ирпени создалась доселе невиданная картина ночного боя! И в этом грозном ночном движении танковой армии волнами по всему фронту разносилось громоподобное: «Урр-а-а! Урр-а-а!..» Устрашающий звуковой и световой эффект напора нескольких сотен боевых машин деморализовал обороняющегося противника! Враг поспешно отступал, бросая материальные запасы и технику! На рассвете наши части ворвалась в Пильник, захватив врасплох тылы немецких частей, и, не останавливаясь, продолжили наступление. Решительной атакой овладели станцией Беличи и перерезали железную дорогу и шоссе Киев — Житомир.

Бой за Святошино

Оставив часть сил для отражения возможных атак противника с запада, части бригады развернулись на девяносто градусов и начали наступление на западную окраину Киева — Святошино. Враг оказывал упорное сопротивление, авиация буквально висела над полем боя, непрерывно бомбила и обстреливала боевые порядки атакующих, значительно замедляя темп наступления. Однако нашу батарею вражеские самолеты старались обходить, так как Вася Плаксин весьма метко бил из пулемета, высекая искры из фюзеляжей бомбардировщиков.

При столь массированной поддержке авиации сопротивление врага значительно возросло. Бой становился все более ожесточенным. И в этот момент прямо в боевые порядки подошла хозяйственная машина с двумя походными кухнями на прицепе, схоронившись в маленькой лощине от прямых попаданий. Все обрадовались! Мы были зверски голодны! Плаксин, передав мне пулемет, вылез из машины через нижний люк и, пригнувшись, прикрытый самоходкой, моментально проскочил к кухне и обратно.

— Товарищ лейтенант, красноармеец Плаксин задачу по доставке пищи выполнил! — с улыбкой доложил заряжающий. — Принес полное ведро мяса с кашей — а не каши с мясом! Кажется, из фрицевских кухонь! Выдачу обеда сегодня возглавляет сам начтыла капитан Тумаков и заставляет повара Яранцева всем экипажам накладывать полные ведра!

Ели по очереди, продолжая вести бой. Уплетали проворно, менее чем за полчаса почти полное 12-литровое ведро опустело. Трудно в это поверить, но мы уже трое суток ничего не ели, если не считать котелка каши на весь экипаж, доставленного с кухни бригады в ночь перед наступлением. И это не было чем-то исключительным. Особенно часто страдали от такого невнимания начальства пехотинцы. Узбеки в таких ситуациях, например, если наши войска долго не могли взять высоту, кричали из своих окопов: «Командир, дай нам по котелок каша и сопка будет наша!» У нас, самоходчиков и танкистов, в машине имелся трехсуточный НЗ, но его разрешалось использовать только в случае окружения, да и то требовалось специальное разрешение комполка. Позднее мы узнали, что на этот раз капитан Тумаков накормил нас трофейным, захваченным у немцев, обедом. Хотя пища и была тщательно проверена, но взбучки от комполка Тумаков не избежал.

Продвижение происходило медленно, и все-таки уже стали видны пригороды Киева: задымленное Святошино, очертания Станкозавода, завода «Красный экскаватор». Но тут противник переключил против наших танков и самоходок еще и огонь зенитной артиллерии. Наступление вовсе затормозилось. Положение усугублялось еще и тем, что местность была открытая, только задымленность поля боя спасала от точных попаданий вражеских снарядов. Огненные конусы от рикошетных ударов появлялись то на одной, то на другой машине! Загорелся танк в самом центре боевого порядка! Несколько раз тряхнуло и нашу самоходку! Я заволновался за судьбу экипажей и машин — наступать в зоне хорошо подготовленного плотного заградительного огня да еще по совершенно открытой местности было безумием! И тут, в этот критический момент боя, грянули несколькими залпами спасительницы-«катюши», перемешав оборону неприятеля! Следом мощные удары нанесли бомбардировщики и штурмовики Ил-2! Воспользовавшись замешательством врага, роты и батареи совершили стремительный рывок и зацепились за окраину поселка, что позволяло укрываться от огня за домами и строениями.

Немцы, оправившись от удара, частично восстановили систему огня. Завязались упорные уличные бои. Наша батарея вместе с танками и пехотой приблизилась к большому кирпичному зданию. Тотчас из окон и амбразур открыли огонь десятка два пулеметов и несколько пушек и минометов. Залегли наши стрелки; танки и самоходки, не прекращая огня, укрылись за уцелевшими постройками, в садах и развалинах домов. Толстые стены кирпичного здания, в котором засел противник, спокойно выдерживали удары наших бронебойных снарядов, и немцы, надежно защищенные, наращивали силу огня, умножая количество огневых точек.

— Валерий, бей по бойницам! — скомандовал наводчику и продублировал команду экипажу Макарова.

Первый снаряд разорвался ниже амбразуры, второй влетел в окно — и одно вражеское орудие смолкло. Несколькими выстрелами удалось заглушить еще одну амбразуру с орудием. Экипаж Макарова и другие батарейцы тоже подавили по нескольку огневых точек. Спустя час фашисты могли вести огонь только из нескольких орудий и пулеметов. Продвигаясь с позиции на позицию, три танка и пять самоходок обошли здание со стороны, где орудия были уже подавлены. Отсюда под прикрытием дымовых гранат к дому подобрались рота автоматчиков Мудрака и трое разведчиков во главе с сержантом Потемкиным. На наших глазах разведчики Комаров и Рассоха забрались по обрушившимся деревянным конструкциям на второй этаж и гранатами забросали немецких пулеметчиков, расчистив путь автоматчикам. Рота Мудрака ворвалась в подвал, уничтожила там несколько пулеметов и не менее двух десятков немцев, захватив еще и тридцать шесть пленных. В самой же роте было ранено семь человек.

Святошино было уже в наших руках, но бой не стихал…

Один день в селе Хотово

Во второй половине дня, когда мы овладели Святошином и 70-я мехбригада заняла прочную оборону, чтобы не выпустить немцев из Киева, командование корпуса вывело наш полк из боя и переподчинило командиру 71-й гвардейской механизированной бригады Герою Советского Союза гвардии полковнику Луппову.

Выйдя из Святошина, уже в сумерках мы продолжили наступление в юго-западном направлении. В авангарде бригады Луппова действовал мотострелковый батальон, его-то и усилили танковой ротой и двумя батареями нашего полка, так как самоходки СУ-85 были главной ударной силой наступления.

Сильный по составу, мобильный по скорости и маневренности, авангард решительными атаками выбивал из населенных пунктов оставленные для прикрытия подразделения врага. Да так стремительно, что немцы не успевали поджечь брошенные села, спасаясь бегством под покровом ночи. Но село Гатное, в котором скопились значительные силы отошедшего противника, наскоком мы взять не смогли. Тогда комбриг Луппов с ходу развернул главные силы и продолжил атаку сразу с трех сторон. И враг не выдержал! Это было не отступление, а паническое бегство! В страхе немцы бросали орудия и автомашины, повозки и кухни, боеприпасы и военное имущество! Только танки отходили организованно, арьергардными стычками задерживая наше продвижение на выгодных для себя либо освещенных пожарами рубежах. За ночь им удалось поджечь два танка и еще один подбить, застопорили и две наши самоходки. Но и для противника не обошлись даром эти скоротечные бои, немцы потеряли два танка сгоревшими и один застрял в заболоченной пойме речки. На сем танковый арьергард неприятеля прекратил бои на промежуточных рубежах, присоединившись к отступающим войскам.

Противник бежал по всем возможным дорогам и с такой поспешностью, что нередко возникали пробки из застрявших машин. Наш авангард настигал и громил эти автоколонны, усеяв разбитой техникой дорогу от села Чабаны до Хотова.

Крупным населенным пунктом Хотово мы овладели на рассвете 6 ноября одновременной атакой авангарда с севера и главных сил бригады с запада. Неприятель не ожидал столь внезапного появления наших войск. Бой был короткий, но яростный. Немцам удалось поджечь два наших танка, первыми проникших в центр села. Но в целом враг не смог оказать серьезного сопротивления и вынужден был отойти.

Самым радостным оказалось освобождение нескольких тысяч киевлян, которых мы отбили у немцев, их угоняли на запад. Не меньше радовались избавлению от оккупации и жители этого большого села. Яркое утреннее солнце освещало освобожденное село, жителей и киевлян, высыпавших на улицы, как только прекратилась стрельба. Люди со слезами бросались нам в объятия, а часть жителей, вооружившись топорами, ружьями, вилами, помогала автоматчикам вылавливать вражеских солдат и доставлять их к штабу бригады.

События в тот день сменялись с калейдоскопической быстротой! Части бригады занимали круговую оборону: нельзя допустить выхода противника из Киева, как и подхода резервов к осажденному городу. Наша батарея зарывалась в землю на юго-западной окраине села, и экипажи уже готовили данные для ведения огня. Остальные части тоже в срочном порядке выбирали и занимали удобные огневые позиции. Мотострелки и автоматчики окапывались на скатах высот. Саперы ставили мины к западу от села. Один батальон бригады прочесывал прилегающий лес.

В Хотове было захвачено большое количество пленных, почему-то разных национальностей. Помимо немцев были и румыны, и итальянцы, венгры и украинцы. Солдат, который их охранял, заметил, что один пленный очень похож на командира роты. Спросил фамилию, тот ответил, кажется, Ткаченко, точно не помню. Солдат пошел к ротному, доложил:

— Товарищ капитан, ваш брат среди пленных!

А ротный мужик был большой, уже седой, лет под сорок. Пошел с бойцом к пленным, вытащил того парня:

— Ти мий брат?

— Нема у мини братьев.

Ротный — к комбригу, просит:

— Отдайте мне брата! Клянусь, искупит свою вину кровью!

Луппов, без долгих слов:

— Бери!

Капитан отвел парня в сторонку:

— Снимай с себя все немецкое!

Догола его раздел, старшина притащил наше белье, обмундирование, дали ему и оружие. Так он потом с этой ротой и пошел.


Нас, комбата Погорельченко, взводных Фомичева и меня, вызвал в штаб командир полка. В селе стоял невообразимый шум! Ликующий народ одаривал освободителей молоком, овощами, фруктами! Дети, истосковавшись по отцам, не сходили с рук наших солдат!

Штаб разместился в одноэтажном деревянном здании школы. Подходим мы и что видим: к школе подкатывает… штабной немецкий автобус с офицерами! Тут же их пленили! Человек двадцать офицеров без единого выстрела взяли в плен! Оказалось, они ехали к своему штабу — в эту самую школу, которая только что стала нашим штабом. Старшим по званию был подполковник, он сказал, что, по его данным, в Киеве еще продолжаются бои.

Но тут мы отвлеклись, увидев очередную удивительную картину! Со стороны леса двигалась странная процессия: очень интересная молоденькая девушка — старшина с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу» вела под автоматом пятерых здоровенных немецких солдат! Девушка шла метрах в десяти за ними, держа автомат на изготовку, кобура ее пистолета на ремне была расстегнута и придвинута к пряжке, на левом плече — еще четыре автомата пленных. Значит, этих недотеп она конвоировала под их же собственным автоматом! Пленные шли медленным шагом, правые руки у всех подняты вверх, левыми штаны придерживают — плетутся, понурив головы, под презрительными и одновременно восхищенно-одобряющими взглядами бойцов и жителей.

— Довоевались, «победители», — со смехом бросил кто-то из селян.

Немецкие офицеры, стоявшие возле автобуса, заметно сконфузились.

— Файглинген! — бросил один в адрес своих солдат.

Я понял, что он обозвал их трусами.

Наши солдаты покатились со смеху, разглядев, — штаны-то у немцев расстегнуты! Смех был и грех!

Как нам рассказали потом мотострелки, это была их Аннушка, так они называли старшину-санинструктора. Захватила она фрицев, когда те сели оправляться в лесу. Подкралась, забрала оставленные возле кустов автоматы и не разрешила застегнуться, вот и пришлось им одной рукой штаны держать, — и она в таком виде провела фрицев по всему селу!

Вернулись в батарею. Обстановка была спокойной, только авиация бомбила соседний лес, но там наших войск не было. Воспользовавшись передышкой, экипаж пошел завтракать в ближайшую к самоходке хату. В Хотове немцы сосредоточили 800 голов крупного рогатого скота, подготовленного к отправке в Германию, мы этот скот перехватили, и наши интенданты тут быстро сработали — каждому экипажу дали по теленку, уже разделанному. Мы этого теленка хозяйке отдали, но, так как времени было в обрез, дали и мясную тушенку, чтобы не возиться ей с тушей, и попросили сготовить украинский борщ. Хозяйка, звали ее Мария, добавила разных овощей, зелени и такой вкусный украинский борщ приготовила, что от одного вида и запаха у нас потекли слюнки — никому прежде не доводилось вкушать такого борща. Василий Васильевич Ишкин открыл к завтраку ночной трофей, бутылку рома французского — большую бутылку, литра два, наверное. Чашечки нам поставила хозяйка, мы ром разлили, выпили за здоровье хозяйки и боевые успехи. Угостили и завтракавших рядом в горнице трех офицеров из мотострелкового батальона, и ту самую героическую москвичку Аню, которая пленила громил-немцев. По всей хате хохот стоит!

— Как же ты немцев прихватила?!

— Это ж надо, застукать в «лесном туалете»!

— Точно! Да в самый «час пик»!

Несколько раз пришлось рассказывать девушке, как удалось ей совершить этот подвиг — одной против пяти верзил! Аня смущалась, краснела, особенно когда объясняла, что нельзя было дать им застегнуться, могли ведь сбежать. Только взялись за борщ, в хату вбежал капитан, комбат мотострелков, крикнул с порога:

— Немцы!

Какая тут еда! Все молниеносно выскочили из хаты, не успев поблагодарить гостеприимную хозяйку.


Выскочив раньше экипажа, я сел на место механика и вывел самоходку на огневую позицию. Со стороны Ходоровки, расположенной южнее Хотова, на пригорок с редкой лиственной рощей выползала большая колонна пехоты и артиллерии противника. Они были уже километрах в двух от батареи, растянувшись в походном порядке, и, судя по всему, не догадывались, что в глубоком тылу их встретят приветственным огнем русские. Прибежал экипаж. Мы все еще под косарем были, ром-то оказался очень крепким! Но столько уже за плечами накопилось, что действовали все как часы. Решили подпустить немцев поближе. Когда расстояние сократилось вдвое и колонна оказалась на открытой местности, батарея открыла огонь. Застрочили и пулеметы из окопов. Снаряды ложились кучно и точно по целям. Немцы быстро развернулись в боевой порядок и начали зарываться в землю, ставить пушки на огневые позиции. Нельзя дать им окопаться! Комбат принял решение тремя самоходками атаковать противника. Из люка командирской машины последовал сигнал «делай, как я!»

— Вперед! — отдал я команду Счетникову.

Через минуту три самоходки — комбатовская в центре, моя и Фомичева по сторонам, на максимальных скоростях неслись на врага, а экипажи Макарова и Русакова били из орудий по вражеской артиллерии, не давая возможности занять огневые позиции. В перископ было хорошо видно, как их расчеты и орудия накрывались шапками земли и черного дыма. Из брони нашей тройки пулями пулеметов высекались целые снопы искр! Но экипажи поддержки хорошо делали свое дело, и фашистские артиллеристы не смогли добиться ни одного прямого попадания ни в одну из самоходок, а рикошетные удары не причинили нам существенных повреждений. Все три самоходки почти одновременно вышли на вражеские позиции! В считаные минуты орудия были перевернуты, лафеты деформированы! А в дымовом мареве просматривалось пламя восьми горевших тягачей — постарались наши батарейцы! Пока комбатовская самоходка утюжила последнюю пушку, наводчики Лапшин и Королев подожгли каждый по бронетранспортеру — из четырех, удиравших в сторону Ходоровки.

— Если б не пыль, отнюдь не ушли бы гады живыми! — сокрушался Королев.

Действительно, поднятая взрывами взвесь не хотела оседать, скрывая обращенного в бегство противника. По башне самоходки снова ударило несколько пулеметных очередей! Обозначились искры и на других машинах! Это пехота противника вела огонь из-за высоты, заставив залечь наших идущих к месту боя мотострелков. Самоходки комбата и Фомичева пошли в обход высоты, моя — с фронта. Надрывно ревя мотором, машина медленно ползла на подъем по глубокой сыпучей толще песка. Оставалась сотня метров до гребня, где окопались немцы, — и вдруг у нас заглох двигатель! Счетников неопытный был водитель, молодой мальчишка, всего девятнадцать… Господи! да и мне-то ведь было 20, только сейчас и сообразил, а я перед ним стариком себя ощущал — по опыту, командирской должности. Заглох двигатель, а он не знает, в чем дело! А немцы — вот они! Выглядывают, смотрят на нас из-за гребня! Приказал:

— Давай, устраняй неисправность! — А сам открыл люк, из башни с пулеметом трофейным МГ-42 высунулся и на немецком крикнул: — Ergebt euch! Сдавайтесь! Гарантируем жизнь!

Стрельба уменьшилась.

— Сдавайтесь! Гарантируем жизнь! — повторил обращение.

Стрельба стихла. И немцы стали медленно выходить. Их было около сотни!

Вынимая на всякий случай гранаты, глянул на Счетникова, у того холодный пот проступил на лбу. Говорю:

— Виктор, действуй спокойнее, попробуй заводить с выключенными бортовыми фрикционами.

Сдавшиеся подошли ближе. Приказал:

— Waffe hinlegen! Сложите оружие!

Они положили на землю винтовки и автоматы.

— Wer hat die Uhr? Кто имеет часы? — думаю, тыловики все равно заберут, лучше мы возьмем, нам они действительно нужны.

Вася Плаксин с танковым шлемом обошел пленных. Часов набралось с верхом.

Потом я показал немцам, куда идти, где полк, и они пошли — сами, одни, некого мне было послать сопровождающим.

До сих пор не знаю, что заставило немцев сдаться. То ли предложение гарантировать жизнь? То ли их испугали самоходки, обходившие высоту?

После этого, не двигаясь с места, мы взяли еще две группы пленных. Всего получилось 375 человек. Позже мы сосчитали и оружие: 75 процентов было автоматов и 25 процентов — винтовок. У наших пехотинцев было наоборот — больше винтовок; и так было до конца войны.

Василий Васильевич, наш храбрый зампотех, приполз к самоходке, еще когда немцы вели сильный пулеметный огонь, на расстоянии поняв, что машина поломалась. Теперь, после отправки пленных, вдвоем со Счетниковым они быстро устранили неисправность, и только тут мои ребята заметили разорванный комбинезон и кровавое пятно на правой лопатке Ишкина.

Вскоре появились самоходки Погорельченко и Фомичева, идущие на самой малой скорости: впереди каждой шла группа из двадцати-тридцати сдавшихся. Пленные шли с пасмурными лицами, стараясь держать равнение, их недавно бившее по нам оружие грудами лежало на самоходках. Этих тоже отправили в Хотово, но уже под конвоем автоматчиков.

Вообще-то Петя Фомичев, командир 1-го взвода, пленных не брал, всех давил гусеницами. У него семья под немцем осталась, с начала войны вестей от нее не было, и Петя считал, что немцы расстреляли его родных. Петр был шестнадцатого года рождения, до войны председательствовал в колхозе в селе Белый Верх Орловской области.

Немцы. В бою я был к ним беспощаден. Тут формула была такая: или он тебя, или ты его. Но пленных я не расстреливал. А зачем? Есть органы, разберутся. Среди них может оказаться крестьянин — вовсе не нацист, или француз — погнали его драться за фюрера, а на кой ему хрен этот фюрер? Потому я не расстреливал, не считал для себя возможным.

Можно добавить, что ни меня, ни экипаж за это пленение никак не отметили — ни благодарности, ни медали, ничего. Глухи были большие командиры, глухи.


Отправили пленных, и на нашем участке вдруг стало совсем тихо. Но слева слышалась сильная пальба! Видимо, главные силы бригады отбивали очередную контратаку. Погорельченко сходил посоветоваться с комбатом мотострелков и дал сигнал экипажам Макарова и Русакова, находившимся в отдалении, присоединиться к батарее. Затем собрал офицеров и объявил свое решение:

— С командованием полка по радио связаться не удается, поэтому мы с командиром мотострелкового батальона решили совместно помочь главным силам бригады: нанести удар в левый, открытый фланг противника. Атака начнется по сигналу командира батальона — серии красных ракет. Боевой порядок: линия.

Тут из оврага выскочил танк комполка и подошел к самоходке комбата. Из люка высунулся командир танка Шишков, передал приказ комполка:

— Батарее и батальону немедленно контратаковать противника в левый фланг!

— Понял, Володя! Атаковать немедленно! — подтвердил Погорельченко и пошел к своей самоходке.

Танк комполка крутанул на месте и, взвихрив столб пыли, скрылся в овраге.

Батарея развернулась в сторону боя и, дождавшись красных ракет, начала атаку. Хотя наши силы были малочисленны по количеству машин и стрелков, но атака была решительной и внезапной, по неприкрытому уязвимому флангу противника. Не сговариваясь, наши экипажи открыли огонь по двум ближайшим к нам танкам — и оба подожгли!

Мы и тогда не знали, не знают и оставшиеся в живых участники той атаки 6 ноября 1943 года, кто из наводчиков поджег эти танки. Но факт, что, потеряв два танка, противник прекратил контратаку и начал отходить.

Как определить, кто подбил танк? Сначала было так: артиллеристы докладывают, что уничтожили, танкисты докладывают — «уничтожили», пехота тоже докладывает, что уничтожили. Вот и получалось: один уничтоженный танк превращается в три. Потом вышел приказ: создавать после боя комиссию из представителей всех родов войск, воюющих на данном участке, и составлять акт, устанавливающий кто, что именно и сколько истребил. Но как определяли, кто был в этих комиссиях? Штабные да замполиты. Как было дело в бою, они зачастую просто не знали, договорятся между собой: кому что написать — и вся недолга. А как в бою было, им дела нет!

Когда мы, радостные, возбужденные, вернулись в полк, на село уже спускались сумерки. По пути на минутку заскочили с Ишкиным в хату хозяйки. Мария сокрушалась:

— Как же так, не успели поесть, убежали голодными! Сейчас хоть поужинайте!

Но мы, поблагодарив добрую женщину, распрощались и отбыли.

На улицах Хотова царило праздничное оживление! Возле полковой санитарной машины солдаты танцевали с киевлянками и местными девушками под гармошку шофера Бори Запруднова. Где-то кричали «ура», где-то пели, а лупповцы высоко подбрасывали храбрую Аню и бережно принимали ее на руки. Спросили у зампотеха полка Васильева, по какому поводу такая радость, он, довольный, возвестил:

— Во-первых, успешно отбили три контратаки крупных сил — не допустили прорыва противника ни к Киеву, ни из Киева! Во-вторых, освобожден Киев! А в-третьих, всем войскам, участвовавшим в освобождении, приказом Верховного Главнокомандующего объявлена благодарность! Значит, и нашему полку!

К ночи, готовясь к маршу, боевые подразделения начали вытягиваться в походные колонны…

В этом памятном для нас селе через сорок пять лет удалось побывать Павлу Павловичу Погорельченко, Владимиру Николаевичу Шишкову и автору этих строк. Изменилось Хотово до неузнаваемости! Вместо хат — каменные дома. Вместо прежней деревянной школы — кирпичная, большая, светлая, со всеми необходимыми классами. Не нашли мы и хаты Марии, как и ее самой. Из свидетелей тех дней в селе осталось лишь несколько человек преклонного возраста. Но в центре села установлен памятник погибшим за него воинам. В новой школе создан музей Боевой Славы, в нем есть и материалы об освобождении села.

Жаль, что не нашли Марии, было бы хорошо повидаться…

Погиб комполка

Темной ноябрьской ночью мы продвигались в сторону Фастова. На подходе к городу Василькову по танковой радиостанции мне удалось поймать Москву, внезапно услышал: «…Во славу доблестных воинов 1-го Украинского фронта! В честь освобождения столицы Украины! Приказываю! Произвести праздничный артиллерийский салют 24 залпами из 324 орудий!» Это был первый салют, произведенный таким огромным количеством орудий.

К Фастову подошли перед рассветом. В городе еще шли уличные бои. Из приказа комполка, отданного перед выходом из Хотова, мы знали, что здесь действуют части 6-го гвардейского танкового корпуса генерала Панфилова и 91-я отдельная танковая бригада полковника Якубовского. Хотя мы и подошли к шапочному разбору, но возле нефтебазы противник еще оказывал упорное сопротивление. Решающую роль в исходе боя сыграли экипажи комбата 4-й батареи старшего лейтенанта Поршнева — лейтенантов Самойлова, Стебляева, Томина и Савушкина. Поршневцы зашли в тыл немцам и подбили четыре танка, что и решило дело. Противник панически-поспешно оставил нефтебазу, свой последний оплот, даже не успев его поджечь.

Когда рассвело и город был полностью освобожден, мы подъехали к нефтебазе, хотели заправить самоходки дизельным топливом, но, к нашему удивлению, во всех емкостях базы оказался бензин красно-синего цвета! Мы тут впервые столкнулись с синтетическим топливом.

Без промедления войска перешли в наступление в юго-западном направлении вдоль реки Унавы. Наша батарея со 2-м батальоном 70-й мехбригады, десантированным на самоходки, действовала в составе арьергардного отряда с задачей не допустить внезапного удара противника с тыла. Что и было выполнено.

Как действовали главные силы бригады, мне рассказал командир танка комполка Володя Шишков.

С ходу уничтожая подразделения прикрытия и выходящие из окружения группы противника, бригада к двум часам дня заняла Пивни, Дмитриевку и железнодорожную станцию Волица, захватив на последней два эшелона с тракторами. Около пяти часов вечера в районе села Жидовцы был разбит пехотный батальон противника. Когда полк въехал в село, к Шишкову, вся запыхавшись, подбежала женщина:

— У нас в хате спит пьяный немец!

Взяв с собой трех автоматчиков, Шишков поспешил к хате. Вместе они вытащили на улицу еле державшегося на ногах длинного обросшего щетиной солдата. Не успели с ним разобраться, как увидели группу немцев, убегавших за реку, в лес. Доложили начштаба Авдиевичу. Майор приказал Шишкову перехватить, не дать беглецам уйти, и сам сел на танк вместе с автоматчиками. Удиравших оказалось шестнадцать человек во главе с пожилым капитаном-медиком в пенсне, он первым и поднял руки. Капитан оказался словоохотливым и сносно говорил по-русски.

— Вы, такой молодой, и уже майор, — польстил немец Авдиевичу.

— В Красной Армии звания присваивают не по возрасту, а за успешное выполнение служебных обязанностей и за боевые подвиги, — не без гордости ответил майор и приказал сдать пленных на сборный пункт.

— Разобравшись в селе Жидовцы, — продолжал свой рассказ Шишков, — двинулись в направлении Попельни. Вперед ушел авангард из шести танков и мотострелкового батальона во главе с комбригом. Они-то 8 ноября и ворвались первыми в город. Завязали бой. Наш полк шел в голове главных сил бригады. На подходе к переезду на 96-м километре железной дороги Киев — Попельня комполка, зная, что в город уже вошли наши войска, на своем «виллисе», обогнав самоходки, помчался в сторону железной дороги. И тут, в нескольких десятках метров от будки стрелочника, машину комполка обстреляли из пулеметов и автоматов. Филатов, шофер Самыко, успел сдать назад на несколько метров, но, смертельно раненный второй пулей, упал на командира полка. Был убит и адъютант комполка младший лейтенант Владимир Иванов. Тяжелораненые Самыко, замполит Гриценко и старший врач полка Муратова выбрались из машины и, отстреливаясь из пистолетов, залегли в кювете. Немцы, вероятно, хотели взять их живыми и уже начали окружать, — рассказывал Шишков, — но я, услышав внезапно возникшую перестрелку, приказал Гречину мчаться к переезду на максимальных скоростях. За моим танком, тоже предчувствуя что-то неладное, к переезду мчались самоходки Поливоды. Мы с ходу развернулись в боевой порядок и, обходя раненых, атаковали немцев, подавив гусеницами десятка два пулеметов и много солдат; пытавшихся убежать почти до единого уничтожили из пулеметов, а было их не менее роты.

После этого вернулись к месту расправы. Картина была ужасающая. Майор лежал скорчившись, с сильно разбитой головой, без сознания. Гриценко — тоже без сознания, весь окровавленный, ему почти оторвало руку. У Розы Муратовой юбка пробита не менее как десятком пуль, она лежала лицом вниз в луже крови. «Виллис» на дороге весь был изрешечен пулями, на переднем сиденье лежал убитый Филатов, сзади — Володя Иванов. Вскоре подошла санитарная машина, Валя Воробьева с Петровым взялись перевязывать Самыко, но видно было… Троих на санитарной машине и самоходке Самойлова увезли в Фастов. Филатова и Володю Иванова мы похоронили там же, на 96-м километре, у кирпичного здания, — закончил свой горький рассказ Володя Шишков.

Позднее полк узнал, что гвардии майор Евдоким Мефодьевич Самыко на второй день в пять часов утра скончался в госпитале Фастова. Похоронили его на городском кладбище со всеми воинскими почестями.

В ночном дозоре

Наш арьергардный отряд продвигался по маршруту движения бригады. Почти во всех населенных пунктах мы видели следы боев, а в Романовке и сами столкнулись с немцами, только что вошедшими в село с другой стороны. Неприятель был застигнут врасплох и не смог оказать организованного сопротивления. За четверть часа было уничтожено несколько десятков вражеских солдат, раздавлено гусеницами пять автомашин и три орудия, остальным удалось скрыться в прилегающем лесу.

На улице было уже темно, моросил холодный дождь, и в селе Жидовцы решили сделать продолжительную остановку. Три самоходки поставили на боевые позиции, мотострелковые подразделения заняли рубежи возле школы, церкви и по скатам долины Унавы. Две самоходки, мою и Фомичева, отрядили в разведку. Задачу нам ставил комбат Погорельченко, расположился он в хате Ивана Мельника напротив школы. Приветливая хозяйка, звали ее Мария Федотовна, предложила поужинать, но комбат, поблагодарив, отказался:

— Спасибо вам, но ужинать, это позднее, — и расстелил на столе карту.

Обеим самоходкам с приданным каждой отделением автоматчиков предстояло действовать в качестве разведывательных дозоров, Фомичеву — в западном направлении, на Лозовик и Киловку, мне — в северном, на Корнин.

Сначала наша самоходка шла по большаку между полями. Ветер сменился на северный, надвинулись грозовые тучи. Густо падающие крупные хлопья мокрого снега вперемежку с холодным дождем сильно ограничивали видимость. Автоматчики ежились от промозглой погоды, плотнее прижимаясь друг к другу, но автоматы держали в готовности. Пройдя около трети пути, мы услышали в отдалении, будто из-под земли, глухие раскаты пулеметно-автоматных очередей и короткие разрывы гранат. Зная, что наших войск там не должно быть, мы терялись в догадках: кто и с кем ведет бой? Ускорив движение, вскоре достигли насыпи железной дороги. Остановились на рельсах, заглушили мотор и стали цепко просматривать участок за полотном. За насыпью царила мертвая тишина, ветром доносило потрескивание огня, даже на расстоянии было трудно дышать от смрада горелого мяса, едкого дыма.

Приблизившись, увидели картину недавно прошедшего боя. Горели перевернутые автомашины и повозки, отсветы огня освещали обугленные трупы немцев, еще тлела одежда, валялись изуродованные мертвые лошади, а чуть поодаль возле воронок от разорвавшихся снарядов лежали в неестественных позах тела погибших партизан, их можно было отличить по одежде и наискось нашитым на шапки красным лентам.

Обошли полем место схватки, и наш путь пересекла река Ирпень. Был и мост. Но мы предпочли переправиться вброд, мост мог быть и заминирован. Когда подошли к Корнину, была уже глухая ночь. Тишина стояла такая, что поселок казался необитаемым, при неопределенности обстановки это всегда особенно настораживало. Мы с сержантом, командиром автоматчиков, крадучись — не напороться бы на часовых! — подошли к крайней хате, за нами следовали два молоденьких автоматчика, в сравнении с богатырской фигурой сержанта они казались мальчиками. Прислушались. Никаких признаков жизни. Тихонько постучали в окно. Опять ни звука. Но один из автоматчиков услышал шепот в погребе. Встав сбоку от замаскированной двери, я тихонько сказал:

— Всем выйти из погреба.

Первым вышел старик. Следом вылезла наверх бабка. Обрадованные встречей со своими, они рассказали, что под конец дня возле моста партизаны напали на немецкую колонну, оттуда около часа был слышен сильный бой, потом немцы били из пушек и совсем недавно разгуливали по селу, потому старики и упрятались.

— Есть сейчас немцы в селе? — спросил тихо у деда.

— Трудно сказать, может, и есть.

Нужно было выяснить, здесь ли еще немцы. Дед согласился провести сержанта с двумя автоматчиками садами и огородами, и все четверо исчезли в ночной темноте. Я вернулся к самоходке. Ждали мы возвращения группы целых сорок минут, каждую секунду готовые броситься на выручку. Но все обошлось, немцы покинули село.

Поблагодарив деда за помощь, мы тем же маршрутом вернулись в Жидовцы.

Разведдозору Фомичева повезло больше. В лощине возле Лозовика самоходка почти лоб в лоб столкнулась с немецкой колонной из трех грузовиков и одной легковой машины. Немцы первыми заметили грозящую опасность, бросили машины и убежали в село. Фомичев, приблизившись к брошенной колонне, приказал заряжающему Ване Черевскому прострелить автоматом шины всех машин, и самоходка на большой скорости пошла к селу. А в Лозовике уже царила паника, там находились какие-то тыловые подразделения. Наши подскочили к небольшому мосту через Унаву как раз, когда немцы рванулись из села. В паническом бегстве с моста сорвался в реку штабной автобус, русло оказалось заиленным, и шофер, не справившись, бросил машину. Фомичевцы изъяли из салона автобуса карты, документы, ордена, радиостанцию, пишущую машинку, меховую доху и большой запас деликатесных продуктов. Выяснив у жителей сведения о немцах в близлежащих селах, разведчики вернулись в Жидовцы минут через пятнадцать после нас.

Ночной переход

Не успели поесть — то ли поужинать, то ли позавтракать, как к школе подошли три грузовика. Мотострелковый батальон по приказу командира 70-й мехбригады Сиянина, погрузившись на машины, отбыл в Фастов.

Погорельченко не удалось связаться со штабом полка, и батарея за час до рассвета двинулась на Попельню. Шли мы по грунтовой дороге, через густой хвойный лес. Нависавшие над башнями увесистые лапы елей и сосен сплошным плотным шатром закрывали небо, лишь изредка позволяя увидеть облака и проблески звезд. В кромешной темноте двигались медленно, включив задние красные фонари, чтобы избежать наездов. Соблюдали осторожность — без десанта, ночью да еще в лесу была реальна опасность столкнуться с истребителями танков, они и в дневное-то время, не только ночью, на такой лесистой местности представляли для нас большую угрозу. Периодически делали остановки и прислушивались. Иногда доносились приглушенные шумом леса пулеметные очереди и разрывы снарядов.

Моя самоходка, на которой имелся трофейный пулемет, шла в голове колонны, за нами — комбатовская. Примерно на половине маршрута мне показалось, что впереди кто-то движется. Не стал терять время на доклад комбату:

— Виктор, включи полные фары, — скомандовал Счетникову.

Это оказалась колонна двуколок, но из-за большого расстояния трудно было определить, чья она.

— Виктор, догнать повозки! Вася, пулемет к бою! — приказал экипажу, и самоходка с полным светом помчалась на сближение, ослепляя обозников.

— Товарищ лейтенант, это же немцы! — крикнул по переговорному устройству Счетников.

— Вижу! Обойди их слева и остановись! — приказал механику, а сам доложил ситуацию комбату.

Остальные самоходки тоже с включенными фарами подошли к повозкам и остановились по обе стороны. Это был обоз тыловиков. Солдаты, по нашим тогдашним понятиям, все старые, хотя, наверное, не было ни одного старше сорока. Везли они всякое хозяйственное барахло и чистое нательное белье, которое мы тут же конфисковали, будет нам смена, а то давно уже не меняли. Пленные дрожали, вероятно, больше от страха, чем от холода. В предрассветной полумгле их лица казались темно-синими, глаза — большими и неподвижными. Мы с Погорельченко растолковали им, что ехать надо за первой самоходкой и если хотя бы один попытается бежать, то будут расстреляны все.

— В случае боя ты знаешь, как поступить, так что пулемет и гранаты держи наготове, — сказал мне комбат, и мы продолжили движение по маршруту.

Уже рассвело, но колонна, имея в составе шесть двуконных повозок, по-прежнему шла на малой скорости. Двуколки мелкой рысью тащила дюжина откормленных коней, подпираемая комбатовской самоходкой, на облучках, понурив головы, сидели одиннадцать пленных солдат, боязливо посматривали на пулемет, ствол его недвусмысленно был направлен прямо на обоз. У переезда наткнулись на место боя, валялись десятки трупов немцев. Наши пленные встрепенулись, но бежать все-таки побоялись, хотя лес подступал вплотную к дороге.

Впереди справа, в районе Попельни, слышался бой с несмолкающими автоматными и пулеметными очередями. У первых же домов нас встретил замначштаба старший лейтенант Архипов и показал позиции батареи. Пока экипажи расставляли самоходки, Архипов успел рассказать, что главные силы противника были разбиты еще ночью передовым отрядом во главе с комбригом Лупповым, истреблено до батальона пехоты, взято 60 пленных, сейчас подошедшая бригада уничтожает последние очаги сопротивления. В поселке оказались большие склады с продовольствием, боеприпасами и ГСМ[56], захвачено много тракторов, повозок, лошадей и набитый марками сейф, да еще на позициях немцев полно брошенного оружия и боеприпасов.

Мы тоже сдали пленных и трофейный обоз на сборный пункт и немедленно приступили к оборудованию окопов для самоходок.

В течение всего дня полк окапывался и маскировался. Наши экипажи делали это с особой тщательностью, так как позиция батареи — на перекрестке двух основных дорог, оказалась на направлении предполагаемого главного удара противника.

Командованию полка требовались срочные и точные данные о противнике. По слухам, исходящим от местных жителей, к Попельне двигалась танковая дивизия, нужно было проверить данные. Начразведки Солдатов организовал поиск и разведку с вылазками за нейтральную зону и в расположение войск противника. В выполнении тяжелой задачи, пожалуй, главную роль играли сыны полка — тринадцатилетние Рема Чугунов и Митя Медин. У обоих была нелегкая судьба. О горькой судьбе Ремы уже говорилось, у Мити она сложилась не легче. Родился он в городе Артемовске в Донбассе. Когда ему исполнилось два года, умерла мать, и до самой войны ему пришлось жить с мачехой, не очень-то дарившей пасынка материнской лаской. Началась война, отец ушел воевать на Балтийский флот и вскоре погиб. Мите стало совсем плохо, а тут еще пришли немцы, оккупировали город. И тогда Митя решил перейти линию фронта. Как ему это удалось?! Пристал он к первой попавшейся части Красной Армии, откуда его направили в Ростовское артиллерийское училище, оно тогда находилось в Перми. В училище Митя служил воспитанником во взводе музыкантов, играл на трубе и сдружился с двумя офицерами-танкистами — Статновым и Погорельченко, которые проходили в училище переподготовку на самоходчиков. Когда им пришло время отбывать на фронт, Митя заявил, что не останется в училище, поедет с ними. Как его ни отговаривали, пугая фронтовыми трудностями, ранениями, смертью, он твердил одно:

— Все равно поеду! Не возьмете, сам сбегу на фронт!

Пришлось Погорельченко идти к начальнику училища и, представив парнишку своим двоюродным братом по матери, просить отпустить воспитанника.

Так появился у нас второй сын полка — Митя Медин. Был он не по годам серьезным, в деле — волевым и сообразительным. Оба сына полка отличались храбростью, оба ненавидели врага и всегда напрашивались на трудные задания. Переодетые в штатское платье, с котомками за плечами побывали они во многих селах. Митя при встрече с немцами вынимал губную гармошку и играл что-нибудь популярное из Баха, Бетховена. Это нравилось немцам. Видимо, ребята сходили у них за бродячих музыкантов, а нам они приносили очень ценные сведения.

В районе сел Каменка и Красногорка Митя и Рема насчитали около двухсот стожков сена, находившихся под усиленной охраной, и в штабе полка окончательно уверились, что это замаскированные танки. Из разных источников мы уже знали, что не сегодня-завтра на Попельню пойдет в наступление танковая дивизия эсэсовцев «Адольф Гитлер».

Глава седьмая

Особое задание

10–12 ноября 1943

Разгром автоколонны

8 и 9 ноября стояла хорошая солнечная погода, и фашистская авиация не оставляла нас в покое. По три-четыре раза в день «юнкерсы» и «мессеры», налетая небольшими группами, бомбили наши позиции. Тылы потеряли несколько грузовых автомобилей, что лишало полк возможности одноразово поднять все материальные резервы на автотранспорт, а в случае отступления грозило потерей части запасов. Сгорела и машина с офицерским обмундированием, мы оказались без амуниции, нечем стало заменить каждодневную полевую форму.

На рассвете 10 ноября мы услышали гул танковых моторов, и напряжение в ротах и батареях, давно уже принявших боеготовность номер один, стало возрастать. Вскоре с передовой сообщили, что со стороны Каменки к Попельне движется пять танков. Экипажи самоходок и танков, стоящие на этом направлении, с волнением ждали их приближения у орудий и прицелов.

И вот первая стальная громадина выплыла из мелколесья и остановилась метрах в восьмистах от переднего края. Это была «пантера»! За несколько секунд на лобовой броне вражеского танка обозначились четыре разрыва — экипажи нашей батареи залпом ударили по «хищнику»! Хотя танк и не загорелся, но оглушенный экипаж, хватаясь за головы, выскакивал из башни, все пять танкистов. Автоматчики передовой тотчас открыли по ним шквальный огонь. Остальные танки отошли назад.

К подбитому танку побежали зампотехи Лобанов, Ишкин и Сапко. За четверть часа они сумели завести мотор, и 46-тонный танк с ревом семисотсильного мотора пошел в сторону нашей батареи. Его поставили на огневую позицию, развернув в сторону противника. Тут уж все мы получили возможность рассмотреть его и пощупать руками! На 100-мм лобовой броне «пантеры» оказалось четыре глубоких вмятины — и ни одной пробоины! Это еще раз поколебало во мне суждение наших замполитов о плохом качестве немецкой стали. Но своими мыслями по этому поводу я ни с кем не стал делиться, хорошо зная, чем это может закончиться. Танк был вручен «безлошадному» экипажу лейтенанта Толи Савушкина, который сразу же приступил к изучению машины — ее мотора, вооружения, прицелов, чтобы в полной мере использовать боевую и огневую мощь трофейного танка.

Противник отступил только на время. Начались массированные удары авиацией и артиллерией по нашей обороне. Заколебалась земля! Запылали дома! Множились людские жертвы! Были ранены начштаба Авдиевич и зампотех Васильев, пропал без вести начтыла Тумаков. Произошли потери и в экипажах. Из командования полка остался один замкомполка майор Мельников, который и принял на себя командование, хотя все еще находился под следствием за убийство Порфирия Горшкова. Вот в такой обстановке, когда немецкие танки и пехота уже перешли в наступление, нас с Ишкиным вызвал на КП Мельников. На компункте находился и комбриг мехбригады полковник Луппов.

— Обстановка сложилась очень тяжелая, — начал Мельников. — В полку всего двенадцать самоходок и танк, и в бригаде осталось только двадцать машин. Нам необходимо продержаться до подхода главных сил корпуса. Даю вам особое задание. Нужно прорваться к немцам в район Лозовика и Киловки и поднять в тылах панику. Возможно, они снимут часть танков из наступающей группировки или приостановят наступление. Даю вам отделение автоматчиков и трех шоферов на случай захвата трофейных машин. Выходить нужно немедленно. Докладывать по радио будете каждый час, — закончил установку майор и пожал нам с Ишкиным руки.

Рукопожатию я был несколько удивлен. Мельников был суховат и обычно руки никому не подавал. Но тут, видимо, посчитал, что живыми нам не вернуться.

Как я понял из разговора комбрига с Мельниковым, это была идея Луппова: одним экипажем прорваться в тылы немцев, спутать им карты и, дождавшись подхода главных сил корпуса, разблокировать окружение. Возглавить операцию должен был новоиспеченный комполка, но Мельников не пошел с нами, забоялся.

Уходили мы с КП полка озабоченными такой невероятной боевой задачей, в голове крутились варианты планов и маршрутов захода во вражеский тыл. Автоматчики и трое шоферов уже собрались возле самоходки. Доложили Погорельченко о полученном задании и распрощались с экипажами.

Шли мы на северо-восток по лесной малонаезженной дороге. Двигатель самоходки работал на малых оборотах почти бесшумно, не громче шумевшего леса. Люди были насторожены до предела, каждый понимал: немцы где-то рядом! Знакомое село Жидовцы долго рассматривали, не выходя из леса, и, убедившись, что немцев нет, обошли окраиной. У водяной мельницы переправились через Унаву. Погода нахмурилась, стала промозглой, пошел дождь с мокрым снегом, видимость снизилась. Когда подошли к Лозовику, дождь, слава богу, прекратился, и село хорошо просматривалось. Немцев там вроде не наблюдалось, но в лощине у села стояли три грузовика, возле них сгрудились какие-то люди. Самоходка на максимальных скоростях пошла на сближение. Толпа бросилась врассыпную, но, заметив, что на самоходке нет черных крестов, люди остановились. Оказалось, это были крестьяне, они сливали из машин масло и бензин, их смесь селяне использовали в керосиновых лампах.

Оставив самоходку в лощине, выбрались с Ишкиным на высоту и увидели огромный табун вороных лошадей. Шесть всадников-немцев гнали табун на запад. Дали сигнал самоходке, что будет стрельба, и залегли в кювет. Когда конники приблизились на пистолетный выстрел, открыли с Ишкиным огонь. Конокрады ответили нам автоматными очередями, но, увидев самоходку, развернулись и ускакали. Мы самоходкой обошли табун с головы и повернули бег лошадей в противоположную сторону — на восток, а самоходка, развернувшись, продолжила движение по маршруту.

Западнее Киловки мы вдруг увидели целый автомобильный поезд спасавшихся бегством немцев! Впереди шла группа из семи легковых автомобилей, за ними бензовоз, и дальше растянулась неисчислимая колонна грузовиков! Голова каравана подходила к Киловке, а хвост был почти у самой Котлярки, находящейся в пяти километрах. Я мгновенно остановил самоходку:

— Валерий! По легковым машинам! Осколочным! Огонь!

За два километра легковушки казались спичечными коробками, но со второго выстрела Валерий одну разметал. Остальные легковушки скрылись в лесу.

— По головной машине! Огонь! — последовала новая команда, и, спустя секунды, бензовоз — мишень покрупнее — вспыхнул ярким синим пламенем.

Паника молниеносно прошла по всей колонне, через каждого шофера! Водители выскакивали из грузовиков и бежали в лес, не успев заглушить моторы! В хвосте грузовики начали пятиться, пытаясь уйти задним ходом! Самоходка пошла на сближение! Вася Плаксин бил по убегающим из пулемета! Автоматчики — из ППШ! Вскоре все было кончено! Оставив технику на дороге, немцы бежали.

Мы приблизились к колонне. Это были огромные чешские «татры», до верха загруженные имуществом и продуктами. Педантичные немцы — заботливые хозяева, рассортировали все с образцовым порядком: в одних машинах были аккуратно уложены военное имущество, снаряжение, подушки и одеяла, обувь, в других — продукты: сыр, колбаса, хлеб длительного хранения, масло; в следующих — живность: куры, утки, кролики и пр.

Через несколько минут из Киловки прибежала группа подростков с винтовками, карабинами, автоматами разных стран и марок, отрекомендовались они как партизаны. Я попросил:

— Ребята, бегите быстро в село! Передайте людям, чтобы все шоферы, трактористы немедленно шли к нам! — И добавил: — Оружие пока спрячьте, а то, если наткнетесь на немцев, могут вас расстрелять.

Быстро подошли девять шоферов и еще набежало много народу. Я объявил:

— Берите из машин кому что надо и быстро уходите! Вскоре здесь могут объявиться немцы!

Ишкин выбирал «татры» с грузом пополезнее и сажал в них водителей: формировал колонну из двенадцати машин, чтобы отправить в полк. Вдруг со стороны леса прогремел выстрел из орудия! Снаряд разорвался возле самоходки. Осколками были смертельно ранены Виктор Счетников и Вася Плаксин. Я успел засечь, откуда била пушка, вскочил в башню и двумя снарядами заставил ее умолкнуть. Селян как ветром сдуло, все бегом устремились в село с трофеями, кто вещи тащит, подушки, одеяла, обувь, кто продовольствие.

Виктора и Василия уложили на дохи в одну из «татр», перевязали. Но было видно, что они не выживут. Ишкин выстроил в колонну двенадцать «татр» и под охраной автоматчиков повел к своим.

Мы с наводчиком Валерием Королевым остались вдвоем в тылу врага у поверженной автоколонны. Кругом стояла настораживающая тишина. Постукивали от ветра дверцы открытых кабин.

— Товарищ лейтенант, и что теперь? — спросил Валерий.

Я окинул взглядом трехкилометровую колонну огромных машин — каждая сравнима с двухосным вагоном и каждая загружена под завязку! Не оставлять же немцам такое добро!

— Садись на свое место, — приказал единственному члену экипажа, — будешь круговое наблюдение вести. Но сначала подними пушку до предела, чтобы не стукнулась о машины. Будем давить!

Сам сел за рычаги — и пошел крушить грузовики гусеницами! От ударов передней бронебалки помятые «татры» опрокидывались и грузно перекатывались в кюветы! Самоходку бросало, как при большом шторме! Кренило то на левый, то на правый борт! Носовую часть то подбрасывало вверх, то мы клевали носом шоссе! Колошматили вражескую колонну до последней машины! И на ней, этой последней «татре», самоходка так треснулась о грунт, что заглох двигатель! И не заводится! Оглядевшись, мы увидели, что со стороны Попельни спускаются по склону немецкие танки. А из Котлярки уже начала пристрелку по нам артиллерия.

— Что будем делать, товарищ лейтенант? — озабоченно спросил Валерий, рассматривая танки в бинокль.

— Садись на место водителя, — говорю, а сам быстро снял моторную перегородку. — Нажми кнопку стартера.

Валерий крутанул маховик двигателя, я посмотрел: поломалась трубка низкого давления, соединяющая ручной подкачивающий насос и фильтр тонкой очистки, из трубки фонтаном бил газойль. Отлегло от сердца, можно устранить! За какую-то минуту сомкнул обломанные концы, замотал черной изолентой (такие же черные круги изоленты у нас были, как теперь). Выкачали воздух из системы питания — и двигатель завелся! Лицо Валеры посветлело, поспокойнее стал реагировать на разрывы. Я тоже облегченно вздохнул и огляделся вокруг. По полю бегали тысячи кур, уток, гусей, кроликов, выскочивших из разбитых «татр».

— Куда будем отходить, товарищ лейтенант? — возбужденно вопросил Валерий. — Немцы кругом!

— В любом случае будем драться! А теперь заводи двигатель и вперед! В тыл к немцам!

Вдвоем на самоходке в тылу врага

Когда самоходка вошла в лощину и немцы потеряли нас из вида, мы повернули на девяносто градусов и пошли на Лозовик. Остановились в километре от села в кустарнике. Уже вечерело, но мы рассмотрели больше двадцати танков в садах на западном краю села.

— Как себя ведет мотор? — спрашиваю.

— Почти нормально. Только по полю не тянет на четвертой скорости.

— Сиди на месте, я сползаю на холм.

С возвышенности определил ближайший танк — по нему-то первым выстрелом и ударим. Это был тяжелый танк, но мы зайдем сбоку.

Самоходка подошла к заросшему кустарником холму и остановилась. Двумя бронебойными снарядами в правый борт Валерий зажег танк. Тотчас открыли огонь все остальные!

— Товарищ лейтенант, а что будем делать, если они пойдут на нас? — с опаской спросил Королев.

— Наверняка не пойдут! Мы их обстреляли, обстановка для них неясная — забоятся, как бы не попасть в тактическую ловушку или на засаду напороться. Заводи мотор. Будем выходить из «треугольника смерти». Двигаемся на Жидовцы! — А сам подумал: бог его знает, кто там сейчас — наши, немцы?

Уже было совсем темно, когда мы, оторвавшись от артобстрела, остановились у моста водяной мельницы перед Жидовцами. Прислушались. В селе было тихо, даже собачьего лая не слышно. Опасно было проводить самоходку по деревянному настилу. Затаив дыхание, я медленно вел тяжелую боевую машину, и все время перехода то под одной, то под другой гусеницей потрескивали доски, хотя рычаги бортовых фрикционов были неподвижны. Валерий тоже волновался, стоял в проеме люка с пулеметом в готовности открыть огонь.

Наконец мост остался позади, я облегченно вздохнул и остановил самоходку у первой же хаты. Вылез из машины и тихонько постучал в окно. Скрипнула дверь, вышел хозяин, нас оглядел с опаской.

— Есть в селе немцы? — без предисловий спрашиваю.

— Днем не было, а теперь не знаю, — ответил старик.

Поблагодарили и распрощались.

— А теперь, Валера, садись за механика и четко выполняй мои команды. От этого зависит наша с тобой жизнь, если на немцев напоремся.

Тихо, на малых оборотах, самоходка пошла по селу. Хаты уже окутало ночной мглой, но их белые стены хорошо просматривались на темном фоне окружения. Остановились возле знакомой школы, в отличие от белых хат плохо видимой в темноте. Услышав шум мотора, на улицу вышли Иван Мельник и жена его Мария Федотовна, подбежали к нам. Оказалось, немцев в селе нет. Нас сразу пригласили в хату. Пока мы разговаривали, к самоходке подошла группа вооруженных селян, возглавлял их Василий Белокур, он представился и назвал членов своей группы: Иван Ярый, Василий Шимченко, братья — Владимир, Михаил и Николай Аксененко, еще несколько человек. Это были крепкие ребята, все вооружены нашими автоматами ППШ, припрятанными с сорок первого. Они уже знали о нашем рейде по немецким тылам. Мы им дали две коробки немецких пистолетных патронов по 360 в каждой, а их попросили достать дизельного топлива, горючего у нас оставалось всего километров на тридцать. Мы с Валерием сразу же взялись ремонтировать двигатель, а парни Белокура заняли круговую оборону возле церкви, школы и по берегу Унавы.

Около полуночи над люком появилась голова Белокура:

— Товарищ лейтенант, за Унавой возле дороги от Корнина залегли какие-то люди и молчат, видно, заметили нас.

— Получше замаскируйтесь и внимательно следите за их действиями. Если услышите немецкую речь, стреляйте без предупреждения, — посоветовал командиру группы.

Минут через тридцать неизвестные исчезли, не предприняв никаких действий. Мы так и не узнали, кто там был, но решили, что это вражеские разведчики наблюдали за селом.

Перед рассветом с того же направления подошло несколько бронетранспортеров с пехотой. Остановились на другом берегу. Мы дали в их сторону три осветительные ракеты. Там засуетились, забегали, послышались приказы на немецком. Это послужило командой автоматчикам Белокура, они открыли огонь. Мы с Валерием тоже произвели два выстрела фугасными снарядами. Хотя в темноте прямых попаданий по бронетранспортерам не получилось, но у немцев началась паника, они поспешно отступили, даже не забрав убитых. Мы тоже боялись, что нам не поздоровится, если гитлеровцы такой оравой — бронетранспортерами и пехотой, ворвутся в ночное село, в селе ведь не применишь пушку, пришлось бы рассчитывать только на трофейный пулемет, с которым мы не расставались с Курской дуги. Но, к счастью, немцы, не зная обстановки, решили отойти, и все обернулось в нашу пользу.

На рассвете послышался скрип телеги, и вскоре мы с Валерием увидели Ярыго и Шимченко, на конной повозке они везли бочку. Сразу на сердце полегчало: заправим самоходку топливом. Методом сифона, через шланг, вставленный в горловину бочки, аккуратно залили в систему питания все двести литров дизельного топлива, не пролив ни единой капли мимо баков. Вроде бы все было не так плохо, двигатель исправен, половина баков заполнена топливом, но на душе было неспокойно. И вчера за весь день, и этой ночью я так и не смог связаться с полком. Вчера, наверное, не хватало радиуса действия радиостанции, но ведь сегодня мы находились значительно ближе. Оставалось предположить, что полк или ведет тяжелый ночной бой, или уже оставил Попельню. Приняли решение перекусить за вчерашние завтрак, обед и ужин, а потом прорываться через немцев к полку в Попельню.

Ребята Белокура по-прежнему дежурили на своих местах, и мы с Валерой зашли в хату Мельника. Мария Федотовна поставила на стол целое блюдо разваристой картошки, соленые огурцы и свежие красные помидоры, а мы открыли две банки американской тушенки и с большим аппетитом закусили вместе с хозяевами. Насыщались мы в весьма высоком темпе, одновременно посматривая в окно, выходившее в сторону перекрестка четырех дорог. Внезапно обостренный слух уловил гул танкового мотора. Все выскочили на улицу. Прислушались. Это был гул дизельного мотора — значит, нашего! Доносился он со стороны Попельни — и все явственнее! Мы с Валерием, оставив у калитки добрых хозяев, побежали к самоходке.

Через несколько минут из-за церкви выскочила комбатовская самоходка, на ходу развернулась и остановилась возле нашей машины. Погорельченко быстро спрыгнул на землю, поздоровался с нами за руки и бегло проинформировал о ситуации:

— Кольцо окружения прорвали. Сейчас с боями отходим в юго-восточном направлении, на Парипсы и Саверцы. Но у нас ранило Фомичева, тяжело, надо спасать. Экипажем пробиваемся через немцев в Фастов, спасти можно только в тамошнем госпитале. Уже трижды столкнулись почти нос к носу с немецкими танками, — закончил Погорельченко и глянул наверх.

Я вскочил на комбатовскую самоходку! За башней, на танковом брезенте, вытянувшись во весь свой богатырский рост, лежал без сознания мой боевой товарищ командир 1-го взвода Петя Фомичев — голова вся в бинтах, оставлены только щелочки для глаз, носа и рта. Подавляя слезы, с трудом нащупал пульс и с надеждой подумал, возможно, выживет Петр благодаря своему могучему организму. К несчастью, надежды наши не оправдались, позже мы узнали, что он так и не пришел в сознание, скончался в госпитале 31 января 1944 года.

У нас оставалось мало снарядов, Погорельченко дал нам семь штук из своего боекомплекта и заторопился в дорогу, взяв проводником Володю Аксененко из группы Белокура, а меня напутствовал:

— Ты пока держись на этом рубеже, возможно, придется, когда наши будут выходить из окружения, прикрыть их действия, а потом действуй по обстановке.

Трижды крепко обнялись, как у нас было принято перед боем, и комбат забрался в машину. Самоходка устремилась в сторону Фастова.

Около двух часов дня из леса со стороны Попельни внезапно галопом выскочили две пароконные повозки с нашими солдатами. Выяснилось: в районе аэродрома произошел тяжелый бой с немецкими танками, наши части понесли большие потери; этой оставшейся от взвода группе из двенадцати бойцов во главе с сержантом удалось поджечь бутылками с горючкой два танка и вырваться из окружения; на лесной дороге они еще и атаковали немецкий обоз, завладев конным транспортом.

В нашем «войске» прибыло, теперь нас стало четырнадцать — это уже сила! Да еще Вася Шимченко из группы Белокура попросился к нам в экипаж водителем. Значит, уже пятнадцать! После короткого инструктажа Василий, будучи трактористом, сразу же хорошо повел боевую машину.

Когда стало ясно, что из Попельни больше никто не подойдет, мы двинулись в восточном направлении, на село Ерчики, оставив группе Белокура захваченных бойцами лошадей с повозками. Покидая ставшие нам родными Жидовцы, мы заметили высоко за облаками самолет-разведчик «фокке-вульф» — всегда он был предвестником бомбардировок! Так и на этот раз. Только успел заменить Шимченко за рычагами, как нас настигли четыре пикирующих бомбардировщика. При первом заходе самоходка шла на большой скорости с резкими зигзагами влево вправо — и все четыре бомбы взорвались за кормой! При втором заходе я резко остановил самоходку и дал задний ход — бомбы взорвались там, откуда машина пошла назад! Пока самолеты ушли на разворот, мы успели заскочить в село и встать под крону явора. Люфтваффовцы нас потеряли! Они, конечно, догадывались, что мы упрятались под дерево, но не знали, под какое, а их в селе много. И пришлось им уйти несолоно хлебавши, на этот раз даже не сбросив бомбы. Дуэль одной самоходки с четырьмя «юнкерсами» мы выиграли! Мои десантники, когда ушли самолеты, приподнялись от брони и заметно повеселели, заговорили, даже шутили, помогая друг другу стряхивать землю от взрывов.

В Ерчиках мы встретили только артиллерийский расчет с 76-мм пушкой, было их пять человек во главе с сержантом. От жителей узнали, что, если двигаться в прежнем направлении, попадем к немцам, и Жидовцы уже в их руках. Решили до наступления темноты занять оборону, а потом выходить в сторону Фастова.

Пока стрелки и артиллеристы окапывались, пошли с Шимченко посмотреть дефиле — перешеек между двумя прудами, через которое нам предстояло пройти, так как другого пути не было. В селе не увидели ни единой живой души, все попрятались, предчувствуя близость боевых действий. Шимченко шел рядом и угрюмо молчал, видно, переживал за семью в Жидовцах, у него было пятеро детей. Осмотрели дефиле, оно оставляло желать лучшего, но выбирать не приходилось. Мы вернулись к своим.

Около четырех часов услышали гул моторов со стороны села Чернавка, и вскоре из ближнего леса в сторону Ерчиков выдвинулась немецкая колонна. В голове ее с небольшой скоростью шли танк и два бронетранспортера, за ними несколько автомашин с пехотой.

Дали им оторваться от леса и выйти из низины.

— По танку, огонь! — скомандовал расчету пушки в окопе и Валерию, сидевшему у прицела.

Почти одновременно прогремели два выстрела. Оба взрыва обозначились возле самого танка. Танк встал. Внезапность удара застопорила и других. Змеевидная колонна судорожно дернулась и стала распадаться на части. Однако немцы молниеносно оправились от испуга. Первым ударил танк! За ним оба бронетранспортера разразились огнем из крупнокалиберных пулеметов с их чеканно-дробным резким металлическим стуком! И уже вступили автоматы и пулеметы пехоты! Но от второго нашего залпа танк загорелся синеватым огнем! В сизом дыму черными силуэтами промелькнули двое выскочивших из башни. Короткими очередями наперебой заговорили наши автоматы! С башни самоходки косил вражескую пехоту из трофейного пулемета пожилой усатый сержант! Танк горел, и противник начал отходить к лесу. Отступая, бронетранспортеры обдавали свинцовым ливнем своих мощных пулеметов окопы нашей малочисленной пехоты. Снаряд Валерия разорвался возле самого бронетранспортера, уже заходящего в лес. Второй тоже не успел спрятаться, не отведав выстрела Валерия, и загорелся. Но обоим удалось скрыться в чаще деревьев.

Как только немцы исчезли в лесу, стрельба стихла. В наступившей тишине стали слышны стоны раненых. Приказав экипажу и пулеметчику находиться на своих местах, я пошел к артиллеристам и стрелкам выяснить обстановку. Метрах в десяти от орудия увидел воронку от снаряда, осколком этого снаряда сбило панораму пушки; из расчета оказались ранены трое и контужен командир. У стрелков тоже трое получили легкие ранения. Солдаты спешно перевязывали друг друга. Тяжелораненых уложили на брезент за башню самоходки, там было теплее от моторной брони. В этой суматохе неожиданно появилась двенадцатилетняя Аня, дочка Мельника, ее послал отец предупредить, что к селу подходят крупные силы немцев. Я поблагодарил девочку и, от беды, отослал поскорее домой. Бесполезную без панорамы и снарядов пушку, вынув затвор, столкнули в яму, присыпали землей и замаскировали соломой и ветками.

Уже в сумерках самоходка подошла к затопленному грязной водой дефиле. Рискованно было лезть в это сильно заболоченное, разбитое колесами и гусеницами месиво. Пришлось натаскать толстых бревен и уложить их поперек трассы через каждые полтора метра. Получилось что-то вроде гати, и по моей команде Шимченко медленно повел по ней самоходку. В проеме люка стоял Валерий, по ларингофону командуя водителю, а я и все остальные, кроме раненых, стояли на другом берегу в готовности подтаскивать бревна и, если что, огнем прикрыть переправу. Подминая гусеницами бревна, машина ползла по черной вязкой грязи, колыша землю между водоемами, все больше погружаясь и постепенно утопая в трясине. Дойдя до середины, самоходка погрузилась уже по башню! И тут мы услышали стрекотание мотоциклетных моторов!

— К бою! — мгновенно отдал команду.

Через минуты из-за углового дома выскочили два мотоциклиста. Попав под огонь стрелков, немцы стали с ходу разворачиваться. Один был сразу убит. Другому, наверняка раненому, чудом удалось скрыться за дом и умчаться. Но теперь следовало ожидать появления танков! А у нас самоходка сидит на днище и гусеницы ее вращаются вхолостую, выбрасывая фонтаны грязи! Решили подложить самое большое бревно. Тащили его волоком, двигаясь по грудь в ледяной грязной жиже. До самоходки оставалось еще метра три, когда в село опять въехали немцы, уже на трех мотоциклах — а в колясках в боевом положении угнездились пулеметчики!

— Валерий! Из пулемета! Огонь!

Валерий открыл огонь сразу по всем мотоциклам, полосуя их длинными очередями! Немцы залегли за бугор — и сразу заговорили все три их пулемета! Началась перестрелка! В нее сразу включились наши солдаты с другого берега! А мы сидели в болоте! Пули били по самоходке, заставляя нас прятаться за корпус, от студеной воды цепенело тело, не слушались руки и ноги, но я больше волновался за раненых на броне — как бы не попали под пулеметные очереди! Положение сделалось тяжелое: я понимал, когда стемнеет, немцы смогут обойти нас и тогда уж ни за что не дадут нам вырваться из этой трясины! Скомандовал:

— Валерий! Давай из орудия! Огонь!

Раненый артиллерист тяжело перевалился в башню и одной рукой зарядил пушку. Прогремел выстрел! Затем еще два! И наконец мы услышали шум удаляющегося мотоцикла — одного мотоцикла!

С большим трудом бревно было уложено впереди машины и зацеплено запасными пальцами траков. Взревел мотор! Гусеницы затянули под себя бревно, приподнявшее нос машины, и самоходка с силой выскочила на твердый берег!

Еще около часа наша группа находилась возле крайних хат, готовясь к ночному марш-броску, хотя мы точно и не знали, где сейчас наши войска. Радиосвязи с полком по-прежнему не было.

Прорываемся к своим

Стемнело, и самоходка по полевым дорогам, хорошо знакомым Василию Шимченко, медленно двинулась на северо-восток, к Фастову. Раненые лежали за башней, остальные разместились возле десантных скоб, а мы с Валерием, высунувшись из люка, стояли на сиденьях командира и заряжающего, он — с пулеметом, я держал под рукой десять оставшихся гранат.

Два населенных пункта, занятых немцами, проскочили на максимальной скорости с ураганным огнем из всех автоматов и пулемета. Немцы оба раза не успели среагировать, открывали огонь, когда мы были уже далеко.

День тихо простояли в лесу. Едой делились, у кого что было. Когда стемнело, двинулись дальше. Населенные пункты и большие дороги обходили, чтобы не столкнуться с танками. Драться с ними нам было нечем, в запасе сиротливо стояли три последних снаряда. И все-таки, как ни остерегались, при подходе к дороге между Кожанкой и Дмитриевкой мы почти столкнулись с большой танковой колонной, шедшей точно поперек нашего курса. Ночь спасла, они, слава богу, нас не заметили, и мы, схоронившись в кустарнике метрах в двухстах от дороги, наблюдали, как двигается с включенными фарами длинный караван немецкой техники — танки, самоходные орудия, автомашины с пехотой, артиллерийские тягачи с орудиями, бронетранспортеры. В двух-трех километрах за колонной могли следовать подразделения тыльного прикрытия, состояли они, как правило, из танков и моторизованной пехоты, нам нужно было успеть проскочить через дорогу до их подхода. Времени в обрез!

— Всем подготовиться к бою! Механик, вперед! — отдал команду, и самоходка пошла на сближение с хвостом вражеской колонны.

Выскочив на шоссе, самоходка развернулась в конце колонны, отрезав хвост из пяти-шести машин с пехотой! Немцы не ждали угрозы! Шквал пулеметно-автоматного огня, разрывы гранат, удары по машинам самой самоходки — ошеломили противника! За эти несколько трагических для врага минут по нашей группе не было сделано ни одного выстрела! Часть идущих впереди машин остановилась, но и оттуда огня не открыли, вероятно, не разобравшись в происходящем сзади. Но вот в небо взвились ракеты — сигнал к бою! Поздно! Буквально за две минуты мы скрылись в лесу, стали недосягаемы для врага!

Метров через пятьдесят самоходка вышла на лесную дорогу и остановилась. В лесу было темно и тихо… А мы все не могли отдышаться, сердце колотилось где-то под горлом, в ушах еще звучали крики раненых, скрежет металла, автоматные очереди, разрывы гранат!.. Все разговаривали шепотом, оружие держали в готовности ударить огнем — враг был рядом и наткнуться на него можно было в любую минуту.

Я опустился в боевое отделение и при свете карманного фонаря сориентировался по карте. Мы оказались в большом лесном массиве западнее Фастова, лесная дорога вела к населенному пункту Веприк. Решил двигаться по ней до выяснения обстановки.

От самого села Ерчики, где мы узнали, что немцы заняли Жидовцы, у меня щемило сердце за судьбу семьи Василия Шимченко, немцы, узнав о его уходе с Красной Армией, могли всех расстрелять. Поблагодарив за помощь, сказал Василию, чтобы он шел домой.

Лишь в 1970 году, будучи в Попельне и Жовтневом (бывшие Жидовцы), я узнал от Ивана Афанасьевича Мельника и заместителя редактора газеты «Перемога» Виктора Васильевича Романенко, что Василий тогда благополучно добрался до дома. К сожалению, с самим Василием встретиться мне не удалось.

А в ту далекую ноябрьскую ночь сорок третьего самоходка шла по темному незнакомому лесу, без света, за все часы не встретив ни единой живой души. Шли мы на север, не зная, ни где находятся наши войска, ни в чьих руках этот лесной массив, по которому мы движемся. Эта неизвестность в ночном лесу действовала на людей угнетающе, все напряженно вглядывались во тьму, хватаясь за оружие от криков совы или филина — удивительно, как по-человечески они звучат.

Только на рассвете мы вышли на опушку леса у села Веприк. В нем оказались наши войска! В передовом КП корпуса мы и узнали, что наш полк находится в районе населенного пункта Трилесы, километрах в пятнадцати от Фастова.

В Фастове передали в госпиталь раненых, и около полудня вместе с десантом прибыли в полк.

Нашему неожиданному возвращению обрадовались и друзья, и командование. Оказалось, наш экипаж по истечении этих трех дней уже включили в список безвозвратных потерь.

Так закончился рейд нашей самоходки в тыл врага.

Рассказ зампотеха Ишкина

С Василием Васильевичем Ишкиным мы не спали всю ночь, от него я узнал о тяжелых боях в Попельне и как выходили из окружения.

От Киловки до Попельни колонне «татр» с трофеями удалось лесными дорогами добраться без происшествий. Но кольцо окружения вокруг поселка почти замкнулось, наши части вели кровопролитные бои.

— Счетникова и Васю Плаксина, мы, как вернулись в полк, сразу перенесли в госпиталь. Оба они скончались в Попельне на второй день, — рассказывал Василий Васильевич. — Утром одиннадцатого немцы начали подготовку очередного наступления. С восьми до девяти сильно бомбила авиация, потом били реактивные минометы и артиллерия — сотрясало весь поселок, горели дома! Наши все укрылись в щелях, окопах, машинах, блиндажах, только у стереотруб, перископов и прицелов дежурили офицеры и наводчики. В десять, как всегда точно, за огневым валом артиллерии, одновременно с трех сторон, несколькими эшелонами пошли в атаку танки с пехотой. Это была бронированная лавина! А в полку, как помнишь, осталось всего двенадцать самоходок да танк комполка. Когда они подошли метров на восемьсот, экипажи открыли огонь. Начался неравный бой. Долбим их по лобовой броне, вспыхивают разрывы, а им хоть бы что! Идут! Я уже начал было волноваться, но тут Савушкин из своей «пантеры» поджег головной танк! Они сразу задергались, темп наступления снизился. Потом с близкого расстояния сумели поджечь по одному танку Валя Макаров и Поршнев. И фрицы застопорились, вовсе остановили наступление. Но, оказалось, они ждали подхода второго эшелона! И снова пошли напролом! Наши, уже в ближней схватке, успели поджечь по одному танку — я рассмотрел, не промахнулись экипажи Коли Стебляева и комбата Леонтьева. Еще два танка подбили Поливода и Петя Колесников. Но и у нас горели две самоходки — Хлусова и Томина. Экипаж нашей «пантеры» успел спалить трех своих «сестриц», пока немцы поняли, что мы используем их оставленный танк. И тут уж взялись! Сосредоточили по «пантере» огонь не менее десяти танков и таки сожгли ее.

На взвод Фомичева шли пять танков! Экипаж самого Пети бился с тремя «тиграми»: маневрировал, атаковал из-за домов, построек — и поджег два танка буквально в упор! Но потом самоходка загорелась, Фомичева тяжело ранило. Ну, ты его видел, мне комбат рассказал, как на тебя вышел, когда Петра в госпиталь вез.

Мы бы еще дрались, хотя положение сложилось очень тяжелое, но из северной части поселка, не выдержав давления, начали отступать бригадовцы. Они оказались еще в худшем положении, чем полк. Да и танки у них английские, со слабой броневой защитой и 40-мм пушками, не могли они противостоять «пантерам» и «тиграм». Тогда комбриг приказал отступить и нашему полку.

Когда оставляли Попельню, прорываясь к Северцам, в центре поселка еще слышался танковый бой, но Мельников почему-то не принял никаких мер по деблокированию. Лишь на второй день от партизан мы узнали, что в полном окружении, в одиночестве билась с танками наша самоходка. Когда машина сгорела, людям — все были ранены, истекали кровью — удалось перебраться в погреб сгоревшего дома, оттуда отбивались от наседающих немцев автоматами и гранатами. На предложение сдаться ответили стрельбой. В общем, героически погибли. Все. Выяснилось, что это был экипаж Коли Стебляева.

К ночи того дня, когда вырвались из Попельни, заняли Северцы. Утром 12 ноября выбили немцев со станции Кожанка, там, на станции, и получили по радио приказ комкора на выход из окружения. Остановились в районе сахарного завода, надо было подготовиться к прорыву.

Немцы уплотнили кольцо окружения, и первые две попытки прорваться не удались, потеряли на этом два танка и самоходку. Положение стало критическим. Комбриг Луппов установил связь с партизанским отрядом Шамиля Мугакова и одновременно подготовил донесение командиру корпуса с просьбой оказать помощь авиацией. Но как доставить донесение?! Выделили самоходку Васи Русакова, за старшего поехал помначштаба Степанов. Они не только доставили донесение, еще и два танка сожгли, когда прорывались через порядки немцев. Так что в третий раз бросок поддерживал полк штурмовиков Ил-2, бились и партизаны. Прорвались мы почти без потерь. — Василий Васильевич замолчал, опустил голову, я видел, что-то его мучает, и он заговорил: — Ты, Вася, не думай, я за тебя все время переживал: как вы там, вдвоем, в тылу у немцев… Никто не знает, как я ругал себя, что не оставил вам ни одного автоматчика!

Вот так повинился мой друг. Я, в свою очередь, рассказал ему о нашем рейде по тылам.

За разговорами уснули мы только под утро. А в шесть наш Митя Медин, сын полка, затрубил подъем.

Мы уже заканчивали завтрак и собирались идти на построение, когда меня перехватил особист-контрразведчик лейтенант Шваб Исаак Гиллевич, поздравил с возвращением и рассказал о радиоперехвате во время нашего рейда. Когда мы Попельню захватили, то захватили там и радиостанции немецкие, и Шваб в эфире работал, ловил разговоры противника, он владел немецким.

Как оказалось, в кортеже из семи легковых машин, который шел во главе колонны «татр», ехал начальник тыла танковой дивизии СС «Адольф Гитлер». Мы ведь тогда одну легковушку разбили вдребезги, но остальные-то успели в лес заскочить. И вот Шваб такой разговор перехватил.

Немец-начтыла докладывает командиру дивизии Дитриху:

— Господин генерал, у нас тут русские танки! Громят наши тылы!

Тот спрашивает:

— Сколько их?

Начтыла отвечает:

— Не знаю сколько, но много! Бьют наши машины!

По этому докладу генерал Дитрих и направил, сняв от Попельни, большую группу танков в район сел Лозовик, Киловка, Котлярка. Это против одной-то самоходки! Чем и воспользовался Луппов. Так что задание мы выполнили! У меня ведь задача была — панику поднять и отвлечь силы немцев, чтобы приостановить их наступление на Попельню. Что нам и удалось: полк и бригада вырвались из окружения. Не зря погибли Виктор Счетников и Вася Плаксин! Получается, большое дело мы сделали! Только Луппов мог додуматься до такого! Умный был мужик — командир 71-й мехбригады, которую поддерживал наш 1454-й полк.

Доскажу здесь о лейтенанте Швабе. После войны мне рассказали, как он погиб. Чуждый мне был человек, но, отдаю должное, храбрости у него не отнимешь. 13 февраля 1945 года в штаб полка поступил сигнал, что в населенном пункте Мариеншпринг появились нацисты. Швабу его начальство приказало выехать туда и разобраться. Когда его «виллис» подошел к селу, навстречу выскочило человек 50 эсэсовцев и сразу же открыли огонь по машине. Шваб, поняв, что отступать бесполезно, открыл ответный огонь из автомата. Открыл огонь и его водитель Ларченко. Оба стреляли, пока не погибли. Эту картину боя видели наши фельдъегеря Некрасов и Андреев, незаметно подъехавшие на мотоцикле под треск автоматных очередей. Они слышали, как Шваб, отстреливаясь, кричал на немецком — проклинал фашистов! Почтальоны, развернув мотоцикл, быстро доложили в полку о случившемся. По боевой тревоге в район происшествия вышла батарея Коли Поливоды с ротой автоматчиков. При подходе к населенному пункту группа разделилась на две части, чтобы не допустить отхода фашистов. Эсэсовцы оказали упорное сопротивление и были уничтожены огнем самоходок вместе с домами, из которых вели огонь. Вечером похоронили Шваба и Ларченко со всеми воинскими почестями.


Тем утром, на следующий день после нашего возвращения из рейда, перед развернутым строем полка с развевающимся на ветру Боевым Знаменем выступил майор Мельников. Сделал детальный разбор прошедших боев, указав на наши успехи и промахи, а также на сильные и слабые стороны немецких танков и самоходок:

— В Попельне мы сожгли и подбили порядка двадцати танков. Наши потери: четыре самоходки. Поздравляю личный состав с боевыми успехами. Мне поручено также передать благодарность нашему полку за успешные действия от командующего 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко и командира мехкорпуса генерала Малыгина.

В 1976 году нам с Василием Васильевичем Ишкиным довелось побывать в День Победы в Лозовике и Киловке, после войны эти села были объединены в одно — Миролюбовку. Пожилые селяне хорошо помнили драматические события сорок третьего и рассказали, что о рейде нашей самоходки до сих пор ходят легенды. Оказывается, мы с Валерием чуть ли не месяц орудовали по немецким тылам, терроризируя оккупантов: днем прятались в лесах, а ночами выходили и громили врага! А уж сколько немчуры погубили да техники их сокрушили — не счесть!

Вспомнили с сельчанами и тех ребят с винтовками, что собирали нам шоферов для колонны «татр». Судьба одного из них, Модеста Мицерука, была мне известна, он окончил Харьковское танковое училище и в звании лейтенанта прибыл к нам в полк в Николаевск-на-Амуре. Просмотрев его данные, я спросил:

— Помнишь ты события ноября сорок третьего у своего села?

— Конечно, помню!

— А почему пошел в танковое училище?

— Потому что мы с ребятами взобрались тогда на водокачку и наблюдали, как одна самоходка крушит целую колонну. Я и уверовал в мощь брони. Вот, выучился на танкиста, — ответил он с гордостью.

Глава восьмая

Освобождая Украину

Ноябрь — декабрь 1943

«Спасибо вам, братцы, за такой бой!»

В сосновом лесу возле одноименных поселка и железнодорожной станции Кожанка мы простояли несколько дней. Ремонтировали машины, готовились к боям. В тот же день, когда мы вернулись из рейда, экипаж получил пополнение, заменили нам погибших Витю Счетникова и Васю Плаксина. Механиком-водителем был назначен сержант Иван Герасимов, заряжающим — рядовой Николай Свиридов, и мы, не теряя времени, вместе начали ремонт; парни проявили себя хорошо, к вечеру общими усилиями привели самоходку в полную боевую готовность. Теперь, во время передышки, мне удалось в какой-то степени изучить новых членов экипажа. Иван был из Ярославской области, Николай — из Курской; обоим по девятнадцать, образование — неполное среднее, оба комсомольцы. Я до тонкостей спрашивал с них знания материальной части машины, умения заменить других членов экипажа, пользоваться приборами стрельбы и наблюдения, средствами связи. Давал самые различные вводные ситуации, устраивал простейшие неисправности, пока не убедился, что все это, крайне необходимое в бою, они усвоили твердо.

Ваня Герасимов при такой интенсивной учебе волновался, на веснушчатом носу появлялись мелкие капли пота. Свиридов нагрузки переносил легче. Он был выше среднего роста, обладал большой физической силой и закалкой, спокойно мог перетаскивать траки гусениц, снаряды и четырехпудовые аккумуляторы. Проще говоря, это был богатырь, а проницательный взгляд голубых глаз говорил об уме и волевых качествах. Механик-водитель Ваня был среднего роста, с правильными чертами лица, карие глаза его светились юмором, но и под бомбежкой страха в них не было — для солдата это главное качество. На нас с Валерием новички произвели хорошее впечатление. И мы не ошиблись, вскоре наш вывод был подтвержден в бою.

В ночь с 19 на 20 ноября полк вместе с 70-й мехбригадой полковника Сиянина был переброшен в район Брусилова — райцентра Житомирской области, с задачей остановить наступление крупной танковой группировки противника: своим клином она уже достигла Краковщины и рвалась в сторону Киева.

К Брусилову мы вышли ночью. Замначштаба капитан Архипов показал нам позиции батареи, и в темноте, не ожидая рассвета, мы начали занимать оборону. Мой взвод, состоящий из двух самоходок СУ-85, был поставлен на опушку леса двумя километрами южнее Брусилова, фронтом на Морозовку, занятую немцами. С Погорельченко выбирали позицию для каждой самоходки, ночь была очень темной, изредка сквозь свинцовые тучи проглядывали клочки темно-синего ночного неба с блестками звезд и яркой луной, на мгновение освещая высоту, прикрывающую Морозовку и Краковщину.

Правее сзади нас оборудовалась рота 120-мм минометов; впереди, тоже правее, обустраивался взвод 45-мм противотанковых пушек. Самоходки комбата и Русакова окапывались юго-западнее. Главные силы полка укреплялись на западной опушке леса, у окраины Брусилова. И вдоль опушки леса занимали широкие участки обороны малочисленные подразделения мотобригады. Подумалось: ожидается контрудар, а полк разбросали повзводно. Для довольно широкого участка обороны сил было явно мало, даже с учетом пехотинцев 70-й дивизии на переднем крае.

В предутренней заре восточный ветерок доносил отовсюду солдатский говор и стук лопат. Оба мои экипажа почти без отдыха работали всю ночь, иногда падая на дно котлована от обстрела — со стороны хутора бил миномет и от Морозовки огибали высоту трассирующих очереди крупнокалиберного пулемета. Грунт, к счастью, оказался супесчаным, легким, и к рассвету мы успели отрыть и замаскировать окопы на основных и запасных позициях, правда, без щелей для экипажей. Лица у всех стали лилово-красными, от комбинезонов шло интенсивное испарение, но никто не признавался в усталости. Только загнали самоходки в окопы и хотели отдохнуть, как появились шофер ефрейтор Устин Кириллов и повар рядовой Алексей Яранцев — привезли завтрак. Ели молча, каждый думал о своем. Меня волновал один вопрос: бой предполагался неравный, тяжелый, как выдержат испытание первым боем Иван и Николай? Последний, правда, получил уже некоторый боевой опыт в разведдозоре помначштаба Степанова.

Экипаж второй моей самоходки — младшего лейтенанта Макарова, был настроен по-боевому. Наводчик Коваленко, механик-водитель Гречук и заряжающий Тюленев выглядели молодцевато, будто и не рыли всю ночь окопы и не предстоял нам смертельный бой. Их командир, Валентин Петрович, человек был сугубо штатский, но мужества и решительности ему было не занимать, я видел его в боях: он не оборонялся, а налетал и обрушивался на врага! Уточнил Валентину сектор ведения огня, порядок поддержания радиосвязи и предупредил:

— Следи за мной! Основное взаимодействие: «делай, как я».

Не успел дойти до своей самоходки, как немцы начали артподготовку, в небе появилась авиация. Несколько бомб разорвались на нашем участке, сокрушая деревья за позициями. Когда, пригибаясь, добежал до самоходки и сел в башню, снаряды рвались уже часто и по всему фронту обороны — пехоте, позициям артиллерии и самоходчиков. Пыльная буря накрыла весь район расположения, не видно было ни траншей передовой, ни безымянной высоты, отделявшей нас от Морозовки, ни даже взвода противотанковых пушек. Приборы стрельбы и наблюдения покрылись толстым слоем пыли, в башне стало темно, мы боялись, что не сможем прицельно стрелять, и, как только начала стихать канонада, бросились протирать оптику. То же делал и экипаж Макарова. А в стрелковых подразделениях солдаты раскапывали друг друга, перевязывали раненых, восстанавливали разрушенные траншеи. Сомнений не было: после такой интенсивной и продолжительной бомбардировки противник перейдет в наступление.

Около десяти со стороны Морозовки и Краковщины послышался гул моторов. Вскоре на высоту стали выползать танки, на ходу ведя огонь из пушек и пулеметов. Они уже приближались к передовой позиции, оборудованной пехотинцами в километре от переднего края, когда из-за высоты одна за другой показались три цепи фашистской пехоты. Обстановка стала ухудшаться с каждой минутой. «Сорокапятки» слишком рано открыли огонь по «тиграм», и противник не преминул этим воспользоваться! Наши не успели произвести и десяти выстрелов, как танки перенесли на них огонь своих пушек и за считаные минуты в клочья разнесли обе пушки — мы видели, как взлетают колеса и лафеты того, что было орудиями. Из двух расчетов в живых осталось двое, мы занесли их в окопы минометной роты и оказали первую помощь. Я тогда с горечью подумал: вот она, роль командира! Рано открыл огонь! И врагу не нанес урона, и сами почти все погибли!

Сзади справа зачастили минометные выстрелы, это соседняя рота ударила по наступающей за танками пехоте. Ротный с НП мастерски корректировал огонь минометов, заставляя немцев падать — отлеживаться в воронках и ямах. Почти остановили наступление и танки, пехота стала прятаться за их стальные корпуса.

Открывать огонь с такого большого расстояния по «тиграм», да еще под острым углом не имело никакого смысла. Но и подпускать немцев к лесу — тоже нельзя. Принял решение сблизиться с вражескими танками и ударить им в левый фланг, по бортам. Сигнальными флагами дал команду Макарову «делай, как я!» и сразу же приказал своему механику:

— Иван! Вперед!

Герасимов, не мешкая, задним ходом вывел машину аппарелью из котлована и помчался вперед! От самого леса в сторону Морозовки тянулась гряда деревьев с кустарником, миновали разбитые «сорокапятки» и на большой скорости устремились вдоль зеленой гряды навстречу врагу. Слева мелькали лесные заросли, укрывая наши самоходки от глаз вражеских экипажей.

— Ваня, стой! — скомандовал, когда самоходка вышла на уровень головного танка. — Развернуть машину влево на девяносто градусов! По головному танку, бронебойным! Целиться под башню! Прицел постоянный! Огонь! — последовала команда всему экипажу по ТПУ.

Внутри башни в сложном комплексе ходов началось энергичное движение — рычагов, педалей, маховиков и ручек, слышались металлические удары гильз о лапки экстрактора и наконец стук закрываемого затвора! Экипаж действовал! И очень слаженно! Вихрем исполнялись команды, четко докладывалось исполнение каждой, пришлось даже унять лихорадку:

— Действовать спокойнее!

— Бронебойным готово! — выкрикнул заряжающий.

— Выстрел! — отозвался Королев, тут же нажав на спуск.

Через мгновение из «тигра» взметнулась шапка черно-сизого дыма, и следом — два языка синего пламени!

— По ближнему танку! Целиться так же! Огонь!

Вспыхнул и второй танк! Экипаж Макарова зажег левофланговый танк клина. Остальные танки закрылись дымовой пеленой. За дымом мы различали только темные силуэты, по которым и пришлось вести огонь. И все же нам удалось поджечь еще три «тигра»! Столько же заполыхало и от снарядов экипажа Макарова! Оставшиеся танки стали наконец отходить. Отходили они задним ходом и, уже выйдя из дымовой завесы, открыли по нам огонь из своих мощных 88-мм пушек. Валерий успел выпустить вдогонку еще снаряд! И в этот момент нашу машину сильно тряхнуло со стуком внутри боевого отделения! Я сразу бросил дымовую гранату впереди самоходки, чтобы немцы подумали, что мы горим. По самоходке Макарова тоже нанесли два рикошетных удара, и оба снаряда взорвались возле башни. Оставшиеся немецкие танки скрылись за высотой.

Когда прекратился обстрел, я выскочил из самоходки и, оглядев ее, ахнул! На лобовой броне зияла пробоина! Мало того! Сбиты два запасных топливных бака, стакан антенны, бревно-самовытаскиватель, покорежен правый подкрылок! Сразу бросился в башню и сквозь задымление боевого отделения увидел — неразорвавшийся снаряд! К нашему счастью, это оказалась болванка без взрывателя! Но если бы она, пробив броню, попала в боезапас, самоходка превратилась бы в металлолом, а от экипажа вообще ничего бы не осталось! С облегчением вышвырнул ее вон из башни!

Дав сигнал Макарову «делай, как я», приказал Ивану возвращаться на свои позиции.

На опушке леса нас встречали Ишкин, помначштаба полка Степанов и корреспондент газеты «Вперед, на запад!» старший лейтенант Панов. Все они крепко жали нам руки, а Василий Васильевич и расцеловал оба экипажа. Подошли и ротный минометчиков с ординарцем — и вот ведь! — принесли нашим двум экипажам очень вкусный обед.

— Спасибо вам, братцы, за такой бой! — воскликнул комроты, подняв руку с алюминиевой фляжкой. — Откровенно говоря, думал, сомнут нас «тигры»! Подумать не мог, что две самоходки рванут в контратаку против десятка тяжелых танков! А когда вы выровнялись с ними, да крутанулись, вдарили по ним огнем — тут уж и глазам своим не поверил! А потом вижу! Один танк горит! Следом второй! Третий!.. Восемь «тигров» спалили! Вот мы и прихватили для вас обед. Да и по чарке за такой бой не грешно выпить!

Звали старшего лейтенанта Юрий Степанович Смирнов. Долго после войны я искал его — через минометчиков, через совет ветеранов 70-й мехбригады, но так и не нашел, а очень хотелось бы вспомнить с ним тот невероятный бой.

Внезапно по району расположения полка по цепочке передался радостный возглас: «Антон едет!». Это означало приезд нашего почтальона Антона Дмитриевича Некрасова. Послышалось тарахтенье мотоцикла со стороны Брусилова.

— Точно! Фельдъегеря едут! — радостно воскликнул Валерий.

Вел мотоцикл, мчавшийся на большой скорости по ухабам и воронкам, Наум Андреев — 19-летний солдат из Чувашии, за ним сидел наш связист и экспедитор уралец Антон Некрасов, а в коляске — сыны полка Митя и Рема.

Некрасову было сорок три, но выглядел он, как всегда, молодцевато и подтянуто. Несмотря на разницу в возрасте, Антон и Наум дружили и не расставались всю войну, если не считать краткосрочных пребываний в медсанбатах. Из переплетов тоже выходили вместе, а попадать им случалось в опасные ситуации. То с секретными документами на засаду наткнутся, то под обстрел самолета угодят; случалось, по ошибке заскакивали в населенные пункты, занятые немцами. Но духом друзья никогда не падали! Действуя смело и решительно, отстреливались из автоматов и, как завороженные, уходили к своим.

У многих в полку на душе было тяжело из-за потери в последних боях друзей, другие не знали о своих родных, попавшись под оккупацию немцев, поэтому приезд почтальона всегда был праздником.

Вручив нам письма, егеря, невзирая на сильный минометный обстрел, поехали дальше. А Рема и Митя остались во взводе: «посмотреть на сожженные „тигры“».

Часто спрашивают, какое событие на войне вспоминается сейчас как самое страшное? Думаю, тут скорее подразумеваются самые опасные моменты, пережитые на фронте, в боях.

Должен сказать, в бою страха я, по существу, не чувствовал — в экстазе каком-то был. Соображал, как нанести удар, выполнить задачу, не подвести экипажи, они ведь на меня надеялись. А пехотинцы, танкисты или артиллерия на закрытых позициях — они ведь тоже рассчитывали, что мы преградим, не дадим прорваться вражеским танкам через наши боевые порядки. Страх — это опасное дело. Кто боится, тот примет неправильное решение. Страх был — в плен попасть! Это хуже, чем погибнуть! И, второе, — не прослыть трусом. Потому надо было драться бескомпромиссно. Я в этом был убежден, поэтому не думал. Раздумывать, переживать в бою… Творилось такое, что думать было некогда.

В моей фронтовой жизни одним из таких самых опасных моментов был бой с «тиграми», когда на наш взвод шло порядка 20 танков. Вот они уже надвигаются на нас, я должен открыть огонь! — и думал я тогда об одном: только бы быстрее выровняться, развернуть пушку влево на девяносто — и огонь! Кустарник там, между прочим, мог немцами и просматриваться. Но как они допустили это?! Я сам до сих пор удивляюсь! Допустили две самоходки! И мы начали их колошматить! Когда они открыли огонь, мы уже подбили один танк, и сразу — второй! третий! Дым кругом! Они нас не видят — у их наводчиков наблюдение закрылось, а мы их силуэты видим, хотя и в чистом поле стоим! Били безошибочно! Силуэты видно — так какая разница! Дистанция стрельбы была не более трехсот метров! Они сразу вспыхивали, так как борт подставили. Обидно было, когда мне рассказали, что в книге И. Г. Кордубайло «Краснознаменная гвардейская бригада наша», вышедшей вскоре после войны, про тот наш бой было написано, будто это бойцы 70-й бригады уничтожили из ПТР восемь «тигров». Действительная картина тех боев описана в моей книге «Залп по имперской» (Кишинев, самиздат, 2000). Я послал ее только друзьям, не стал никуда давать, презентации делать — от них-то какая благодарность?

К слову сказать, за эти восемь «тигров» не дали нам даже медалей. Правда, моим родителям прислали переводом 4000 рублей — по 500 за каждого «тигра».


В течение двух дней мы отбивали вражеские атаки, а главные силы полка и бригады днем и ночью вели оборонительные бои на западной окраине Брусилова.

Нам очень мешала батарея тяжелых минометов противника: беспрерывно била по нашему району из хутора Эдуардовка, мы не успевали прятаться, копаем окопы — нас обстреливают. Я забрался на высокое дерево и посмотрел, откуда они бьют. Определил расстояние: разделяло нас большое поле, величиной, мне показалось, километра четыре. Но там чернозем был, черное поле, а черный цвет зрительно скрадывает расстояние. Я этого не знал.

Вывели самоходку на позицию и начали пристрелку. И тут глазомер впервые сильно меня подвел. Даю команду Королеву:

— Прицел 40! — это значит на 4 километра.

Смотрю, недолет. Командую:

— Прицел 44! Огонь! — Опять недолет!

— 48!.. — уже во все глаза смотрю! И опять недолет!

Да что же это такое! Скомандовал на предельную дальность:

— Прицел 56! — И точно!

Только четвертым выстрелом с предельным прицелом на 5600 метров снаряды достигли цели, и батарея была уничтожена. Так, с дерева, я корректировал огонь.

Вот в газете фронтовой и написали: «Уничтожил 8 „тигров“ и артиллерийскую батарею».


На второй день главный удар противник нанес со стороны Романовки. Немцам удалось форсировать реку Здвиж и вклиниться между стрелковыми полками 70-й дивизии, создав угрозу выхода на основные позиции 137-го артполка. Комдив организовал контратаку всеми возможными силами. Наш экипаж все еще восстанавливал свою самоходку, и от полка в атаку пошли две батареи — Поливоды и Леонтьева, а также танк комполка и тыловые подразделения в составе не менее ста человек во главе с начальником артвооружения капитаном Проявкиным.

Сначала от такой внезапной и решительной контратаки немцы попятились и начали отступать. Но с появлением из-за высоты танков, которые пулеметным и пушечным огнем заставили наших залечь по берегу Здвижа, они снова перешли в наступление. Опять нависла угроза прорыва противника. Но в это время, используя выгодные позиции, по танкам, сползающим с высоты, открыли огонь наши танкисты и самоходчики, и с колокольни церкви неожиданно для нас и для немцев ударил пулемет, принудивший вражескую пехоту залечь. Первый танк загорелся от прямого попадания наводчика танка комполка Чокогуна. Немцы замешкались, и в это время значительно выдвинулась вперед самоходка Леши Рябикова. По ней тут же открыли огонь сразу из нескольких танков, но машина успела проскочить в распадок, и немцы потеряли ее из виду. А самоходка внезапно выскочила из оврага и почти в упор зажгла ближайший немецкий танк! Однако скрыться не успела, ее подожгли, но экипаж, истекая кровью, сумел выползти к своим.

Наши подразделения и части снова перешли в контратаку, но продвинулись очень мало и потеряли два танка. Атака захлебнулась. И тут внезапный удар по левому флангу противника нанесла батарея Поливоды, уничтожив сразу три танка! Танкистам бригады удалось зажечь еще два. И немцы начали отступать.

В засаде под Ястребенькой

В районе Брусилова бригада и наш 1454-й полк трое суток вели ожесточенные бои, отбивая по нескольку атак в день. Как всегда неожиданно, в ночь с 21 на 22 ноября, полк был переброшен в Ястребеньку, расположенную километрах в десяти восточнее Брусилова. Сюда противник перенес направление главного удара, сосредоточив большое количество танков и пехоты в районе Дивин и Вильшки.

В село Ястребенька, растянувшееся километра на два с севера на юг, мы вошли на рассвете с северной стороны. Белые хаты делали предутреннюю мглу более прозрачной, но дым из печных труб еще казался почти черным. Голова колонны остановилась недалеко от южной окраины села. Заглушили двигатели. И внезапно вместо чада сгорающего дизельного топлива мы ощутили несказанно родной запах только что испеченного хлеба, разбудивший острое чувство радости и одновременно тоски по домашнему очагу, близким.

Перекур длился всего несколько минут, но за эти минуты солдаты успели разыскать Антона Некрасова, Наума Андреева, Митю и Рему — качали их, подбрасывали на руках, скандируя:

— Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!..

Они действительно заслужили почестей! Это они с колокольни поливали очередями из двух пулеметов атакующих немцев! Отличная была работа!

— Офицерам к командиру полка! — выкрикнул замначштаба Архипов.

Командир полка майор Мельников поставил подразделениям боевую задачу:

— Противник крупными силами танков и пехоты при массированной поддержке авиации и артиллерии перешел в наступление в двух направлениях: Дивин — Хомутец и Дивин — Вильшка. На обоих направлениях наши части вынуждены начать отступление. Полк должен занять оборону на южной и юго-западной окраинах Ястребеньки с целью не допустить прорыва противника в северном направлении.

— А тебе, лейтенант Крысов, — подозвал меня комполка, — выйти взводом вон в ту южную рощу на высоте 187,7 и организовать там засаду.

В поисках позиции мы с Макаровым внезапно наткнулись на старые танковые окопы, уже заросшие травой и мелким кустарником, — это была удача! Не мешкая, поставили в них самоходки. Обрадовались не только мы, но и экипажи, избавленные от тяжелых земляных работ, да и времени, по существу, у нас не оставалось, противник мог объявиться в любой момент.

На небольшой высоте в сосновой роще уже находился в обороне стрелковый батальон 70-й мехбригады, командовал батальоном наш знакомый — тот самый старший лейтенант Юрий Смирнов, что благодарил нас за бой с танками. Мы с Макаровым поздоровались с комбатом за руку, и я доложил о полученной задаче. Комбат производил хорошее впечатление, высок, мужественное загорелое лицо с большим шрамом. Два ордена на груди говорили о немалом боевом опыте. Людей в его батальоне осталось мало, не более тридцати человек, зато — около десятка пулеметов, и у всех, включая комбата, — автоматы, а в нишах окопов я заметил порядочно противопехотных и противотанковых гранат. Комбат рассказал, что батальон занял здесь оборону прошлым вечером, чтобы прикрыть отход 47-го танкового полка и 1-го батальона мехбригады, которые вели тяжелые бои с превосходящими силами противника и, понеся большие потери, начали отходить.

Согласовали действия со стрелками и пулеметчиками, а потом с Макаровым и наводчиками провели тщательную подготовку данных для ведения огня из засады.

— Товарищ лейтенант, вы не почувствовали в селе запах жареной картошки и свежа-а-йшего хлеба? — вопросил Королев.

— Открывай-ка тушенку! — унял мечтателя. — Поедим ее, родимую, и нежареной да с сухарями и запьем водичкою.

Завтракали на казеннике пушки, периодически поглядывая на вражеские танки, стоявшие в боевых порядках на северной окраине села Вильшки. От нас тяжелые танки казались маленькими коробочками землистого цвета, только через бинокль мне удалось рассмотреть, что развернуты они фронтом на Ястребеньку — то есть прямо на нас.

Первая атака врага

Как всегда, авиация противника вначале нанесла бомбовые удары по Ястребеньке, а потом долбанула — бомб пятнадцать! — и по нашей роще. Заколыхалась земля! С корнями вырывало могучие сосны! Слава богу, зенитчикам бригады удалось сбить один бомбардировщик, и вражеским асам пришлось сразу повысить потолок, а значит, уменьшилась точность бомбометания.

Не успели ликвидировать последствия бомбежки, как принялись за дело артиллерия и реактивные минометы — открыли массированный огонь по позициям полка и бригады, а мимоходом и по нашей высоте, видимо, полагая, что в роще тоже есть войска. Очень меня волновало положение там, в полку, так как они не успели вырыть окопы, а тут удар за ударом да еще такие, что от сплошных разрывов даже села не видно! По нам били значительно меньше, но и в батальоне были тяжело ранены три бойца.

Около десяти, не давая нашим войскам времени привести в готовность боевые порядки, противник перешел в наступление. В батальоне к этому времени добавилось еще двое раненых и один погибший. Жалко было всем этого погибшего молодого высокого парня! И было-то ему, может, лет двадцать! Со слезами на глазах друзья его рыли могилу, а затем под залповый огонь из автоматов, поставленных на стрельбу одиночными, бросили в захоронение по горсти земли.

От самой Волги до Западного Буга вся родная земля дважды покрывалась такими одиночными и братскими могилами! И многие из тех могил уже никогда не смогут отыскать родные погибших, так и не узнав, где принял свой последний бой и был похоронен их отец, брат, сын, муж…

С нашей высоты хорошо просматривалась местность за Ястребенькой до Вильшки и Дивина, откуда наступал противник. Впереди шли танки, за ними — самоходные орудия, бронетранспортеры и черными точками обозначилась пехота. Такая лавина фашистских войск не радовала, экипаж как-то притих, насторожился, а веснушчатое лицо Вани Герасимова усеяли бусинки пота. Хотя я был уверен, что экипаж Макарова не откроет огонь преждевременно, все же решил еще раз предупредить командира. Выглянув из люка, с удивлением увидел, что Ваня Тюленев, бывший партизан-разведчик, а теперь заряжающий Макарова, спускается с дерева. Подозвал его к себе:

— Зачем лазил на дерево?

— Я — с разрешения командира! Считал немецкие танки!

— И что насчитал?

— Шестьдесят танков! Двадцать самоходных орудий! Около тридцати бронетранспортеров! А пехоты, наверно, два полка наберется!

— Молодец ты, Иван Григорьевич! А Макарову передай, чтобы до нашего выстрела огонь не открывал.

— Понял, товарищ лейтенант! — ответил заряжающий и под канонаду вражеских танковых пушек ловко юркнул в свою самоходку.

Не мог я в тот момент и подумать, что с этим храбрым сильным молодым парнем говорю в последний раз, что вскоре его не будет в живых.

В нашем направлении шли пять правофланговых танков, периодически стреляя из пушек и пулеметов. За ними — до роты пехотинцев. Мы упорно молчали, не давая себя обнаружить до поры до времени. Молчали и стрелки батальона. С содроганием сердца мы слышали залпы шести- и десятиствольных вражеских минометов, с воющим металлическим скрежетом несли они смерть нашим товарищам. Но вот грянули ответным огнем по танкам наши противотанковые, полевые и зенитные орудия, собранные, видно, из всех бригад корпуса! И завязался бой! Загрохотали и самоходки нашего полка — они составляли главную силу обороняющихся! Из тринадцати самоходок, вступивших в бой в Брусилове, в полку осталось только восемь, но и это была грозная сила!

Вражеские танки медленно приближались к нашей роще, подставляя нам свои правые борта. Я с трудом сдерживал порыв Валерия нажать на спуск. Макаровцев от преждевременного выстрела удерживал мой запрет первыми произвести выстрел. Танки приблизились уже метров на четыреста! И наконец борта их оказались под прямым углом к нашим пушкам!

— Давай! — приказал Королеву.

— Выстрел! — тут же отозвался Валерий.

Через мгновение ударил и Коваленко! Затаив дыхание, мы замерли, следя за снарядами! И не успел еще стукнуть накат орудия, как загорелся ближайший к нам танк! За ним второй! Пока экипажи остальных разворачивались в нашу сторону, загорелся еще один танк! — видно, от одновременного попадания обоих наводчиков. Два оставшихся танка, маскируясь дымами от горевших машин, начали отползать назад. Разгоряченные боем наводчики успели вдогонку обоим нанести несколько рикошетных ударов, обозначившихся большими огненными вспышками-конусами на корпусах танков. Бойцы батальона тем временем пулеметным и автоматным огнем прижали к земле и не давали подняться вражеской пехоте, вынуждая ее по-пластунски отползать следом за танками.

Возле Ястребеньки бой тоже стал постепенно стихать.

— Отходят, гады! Четыре танка горят перед селом и три на минных полях! — кричал нам с дерева Ваня Тюленев.

— Ваня, сползай с дерева! Пристукнут, дождешься! — кричал ему из люка Макаров.

Настроение у всех было радостное! Еще бы — отбить эдакую лавину танков да пехоты! Такое нечасто бывает! Сегодняшних именинников — наводчиков Валерия и Гришу самоходчики и пехотинцы хвалили за меткую стрельбу, жали им руки и дружески обнимали! А ведь до этого бойцы батальона даже и не знали их! Но мы с Макаровым, разделяя общую радость, беспокоились за наш еще не окопавшийся полк, предполагая, какие потери понес он от вражеских реактивных минометов, авиации и артиллерии.

Вторая атака

Оценив с комбатом сложившуюся обстановку, пришли к выводу, что командование противника предпримет новое наступление либо сегодня, предварительно с помощью авиации или артиллерии разрушив наши минные поля; либо перенесет атаку на завтра, чтобы за ночь произвести разминирование. Вероятнее был первый вариант, поэтому мы приняли решение получше упрятать людей на время авиа- или артподготовки.

Сразу отрыли щели под углом к окопам для дежурных стрелков, для остальных — щели под самоходками, которые своим корпусом могли надежно защитить от снарядов, мин и даже от авиабомб. Работали все споро, с полной отдачей, хотя никто никого не торопил. И не напрасно! Еще не закончили со щелями, как противник начал артподготовку к следующей атаке! На минных полях вздыбилась земля! Рвались снаряды и мины! В течение получаса фашисты перелопачивали украинскую землю! А затем перенесли огонь на позиции бригады и полка, включая и нашу рощу. Мы еле успели спрятаться и упрятать стрелков, как вокруг загудела земля от сплошных разрывов! Затрещали, ломаясь, деревья, с грохотом падая на жухлую осеннюю траву! Комбат пехотинцев, находившийся в нашей самоходке, чувствовал себя не совсем уютно, машину то начинало качать, когда снаряды и мины рвались рядом, то близкий взрыв освещал боевое отделение — казалось, что мы горим, и комбат то и дело спрашивал через днище своих бойцов, как они, нет ли раненых?

И вот через командирский ПТК[57] я увидел вражеские танки! Шли они в боевых порядках, следуя за гусеничными бронетранспортерами, видимо, пущенными вперед для проверки минных полей. Наводчики обеих моих машин тоже увидели танки и без команды бросились протирать прицелы. Вскоре на башне машины Макарова появился красный флаг, означавший готовность к бою. К этому времени артиллерийский обстрел наших позиций стал стихать, хотя все еще оставался достаточно интенсивным. На этот раз на нашу группу, состоящую из двух самоходок и двух десятков солдат, наступало, отделившись от главных сил, восемь танков и до роты пехоты. Превосходство врага почти пятикратное! Шли они осторожно и километрах в полутора от рощи начали разделяться на две равные группы, одна из которых пошла к югу, в обход. Если противник зацепится за высоту, нам не поздоровится! Стрелки побежали занимать свои позиции. Нужно было что-то придумать! Приказал Макарову обороняться на прежней позиции, а сам попросил у комбата десять человек с тремя пулеметами. Своей самоходкой с группой стрелков мы вышли на южный край рощи — подготовить приятную встречу четверке отделившихся танков!

Пока неприятель перестраивал за холмами боевые порядки, видимо, рассчитывая на внезапность атаки с юга, мы срочно выбрали по одной основной и две запасных позиции для самоходки и пулеметов. Успели мы вовремя! Вскоре послышался рокот моторов. Из-за холмов показались танки. Шли они самоуверенно, открыто, без мер предосторожности.

— Товарищ лейтенант, отнюдь я уйти им не дам! — с какой-то загадочной улыбкой выдал Валерий свое любимое словцо.

— По правому танку, огонь!

Прогремел выстрел! Сквозь шаровидное облако пыли мы увидели, как на ближайшем к нам танке вспухла черная шапка дыма — а затем и языки пламени! Остальные три танка попятились и скрылись за холмами, не произведя ни единого выстрела! Мы же тем временем сменили позицию и ждали «гостей» уже в другом месте! Экипаж сидел молча, изготовившись к выстрелу. Со стороны Ястребеньки слышался сильный бой, на его отдаленном фоне более четко звучали орудийные выстрелы макаровцев и пулеметные очереди на северной опушке рощи. Это нас успокаивало: значит, бьются бескомпромиссно, не отходят.

Все три оставшихся танка вышли одновременно, но с другого направления. Пока они шарили жерлами пушек, ища нас на старом месте, Валерий саданул по среднему танку! Танк вспыхнул, и тут же сильно тряхнуло нашу самоходку, обдав ярким пламенем с правой стороны! В голове промелькнуло: в машине нет дыма, значит, не горим! — и, поднимая дух экипажа, твердым голосом скомандовал:

— По левому танку! Огонь!

Снаряд прошел рикошетом и взорвался за башней. Но вражеский экипаж уразумел, что самоходка сохранила боеспособность, и стал отходить задним ходом, маскируясь дымами. Я сразу же спрыгнул на землю глянуть на машину — и ужаснулся! Самоходка была разбита до предела! Беспомощно стояла без правой гусеницы, без ленивца и балансира, без переднего опорного катка[58]! Удар такой силы мог получиться от трех, в крайнем случае, двух снарядов. Чутьем ощутив неладное, ко мне выскочили из машины все ребята. В их глазах в тот момент я увидел испуг и растерянность, а у механика Вани Герасимова еще и отчаяние:

— Сволочи, так изуродовать машину! — с жалостью и гневом сквозь зубы выдавил он проклятье.

— Не тужи, отремонтируем, — успокоил парня. — Еще повоюем на ней, родной!

И тут мы увидели идущего к нам Макарова. За ним, опустив головы, шли водитель Миша Гречук и наводчик Гриша Коваленко. От предчувствия недоброго екнуло сердце.

— Товарищ лейтенант, экипаж боевую задачу выполнил. Атака отбита, уничтожено два тяжелых танка противника. Самоходка наша сгорела. Погиб заряжающий рядовой Иван Тюленев. Похоронили его возле сгоревшей самоходки, — доложил Валентин Петрович и, не стесняясь, вытер слезы.

Экипаж сильно переживал гибель товарища, удручила всех и потеря самоходки. Я не стал ребят ни о чем расспрашивать, отправил сразу в полк, поручив командиру прислать тягач для эвакуации нашей самоходки.

— Товарищ лейтенант, хотя мы и на одной гусенице, но, отнюдь, врага не пропустим, — возбужденно сказал Королев, протирая прицел.

— Только так, Валерий! — поддержал я своего наводчика.

Третья атака

После неудачной второй атаки прошло около часа. Немцы зловеще молчали, упрятавшись за гребнем высоты, ничем не выдавали себя. За это время подошел тягач и отбуксировал самоходку в тыл, поставив ее на яму возле ветряной мельницы между Ястребенькой и Ястребней.

Только ушел тягач, как противник начал очередную массированную артподготовку атаки. С высоты нам хорошо была видна лавина наступающих танков, шли они тремя эшелонами. На этот раз наши не выдержат, подумал, и помчался за траками, которые мы перетаскивали с подбитой «тридцатьчетверки», находящейся примерно в двухстах метрах. Тяжело было бегом таскать стальные траки, каждая пара их весила более полутора пудов. Оттуда же перетащили каток, ленивец и балансир. В бригаде ремонтников было трое: сержант Алексей Суслов, рядовые Николай Дронов и Федор Шимраенко, все трое имели большой опыт ремонта в полевых условиях, но самое главное: Дронов мог в одиночку снять и надеть десятипудовый каток, за который и ухватиться-то нелегко.

Когда в Ястребеньке стихла артиллерийская стрельба, мы уже успели перетащить и одеть все семьдесят два трака, оставалось соединить верхнюю и нижнюю части гусеничной ленты. Было понятно, что бой закончился и как он закончился. Наши оставили Ястребеньку и отходили на север, за Ястребню! Вскоре мимо нас проскакала кавалерия. За ней отошли, отстреливаясь, мотострелковые части. Следом, прикрывая отход, отошел и наш полк. Вот-вот должны появиться немцы, преследующие наши части! А мы все еще не на ходу! Только наступавшие сумерки давали нам шанс остаться незамеченными и закончить ремонт машины. Как видно, в суматохе отхода о нас забыли, и теперь мы могли рассчитывать только на себя. Угрюмые лица ремонтников и экипажа говорили о понимании серьезности положения. Быстро отвернули бронепробку, вставили торцевой ключ и подготовили «паука» — приспособление для стягивания крайних траков гусеничной ленты. Работали молча, на пределе сил и скорости — только бы успеть закончить натяжение гусеницы, пока не подошли немцы! И тут, очень ясно по вечерней заре, мы услышали крики и автоматные очереди — немецкая пехота приближались к самоходке! Работу пришлось прекратить. Мгновенно приняли меры к защите. Приказал:

— Пушку опустить до предела! Открыть все люки! — нужно было создать впечатление подбитой машины, покинутой экипажем. — Запрещаю всем без моей команды открывать огонь из любого оружия и бросать гранаты!

Ремонтники с автоматами и гранатами залегли в яму под самоходкой, а экипаж занял свои места в машине.

Притаились. Вначале мимо нас метрах в ста прошли танки. За ними, уже метрах в пятидесяти от нас, шла пехота, на ходу стреляя из автоматов. Поравнявшись с самоходкой, автоматчики дали несколько очередей по башне. Из их громкого разговора я понял, что нашу машину они считают подбитой и пустой. Но на душе отлегло, только когда они начали отдаляться. Собираясь выйти из машины, я выглянул из-за люка и тут же юркнул вниз: к самоходке возвращался автоматчик. Стук подкованных сапог немца, когда он прыгнул на правый подкрылок машины, показался нам очень резким. Ночь была лунной, и на полике башни возле сиденья наводчика появилась тень головы фрица. Валерий прижался к мотору поворота башни, а Николай показал мне руки со сцепленными ладонями. Я кивнул, а сам подумал: а если фриц сунет в люк дуло автомата?! Но немец сунулся в люк головой. Николай тут же мертвой хваткой сжал ему горло, не дав и пикнуть. Теперь, до того, как немцы бросятся искать пропавшего, у нас было минут десять, чтобы закончить натяжение и провести регулировку гусеницы. С трудом, вдвоем с Валерием, разжали пальцы Николая, сбросили немца с машины, и все вместе взялись отлаживать гусеницу. И самоходка наконец стала на ход!

Но уйти незамеченным нам не удалось. Только заработал двигатель и машина сдвинулась с места, немцы всполошились, начали освещать участок и, заметив нас, сразу открыли огонь из танковых пушек. Но мы, взяв курсом резко вправо, чтобы выйти на гусеничный след полка, на максимальных скоростях пошли через боевые порядки, ведя огонь из пулемета и автоматов, бомбардируя фрицев гранатами Ф-1.

Прошли мы без потерь и счастливо присоединились к своим.

Первым подбежал к самоходке Василий Васильевич:

— Дорогие мои! Я уж и не знал, что делать, узнав, что ремонтируете самоходку у немцев в тылу! Доложил Погорельченко, вместе пошли к Мельникову, просили послать на выручку хотя бы две самоходки с автоматчиками! Он обещал: «Если через полчаса не появятся, тогда и пошлем!» — с волнением объяснял все еще не остывший от переживаний Ишкин.

— Спасибо тебе, Василий Васильевич!

Подошли комбат Погорельченко, за ним Макаров и Русаков с экипажами.

— Вася, я ведь при отходе искал твою самоходку, но не обнаружил. Видно, уже темнеть начало, да и отходили поспешно, — откровенно сказал комбат. — А ты молодец, за десять дней дважды из немецких лап вырвался!

Когда спрашивают, какой день на войне был для меня самым страшным, я вспоминаю Ястребеньки. Страшно было, когда наши оставили село и откатились за Ястребню — а наша самоходка стоит на яме! Сейчас-то можно и усмехнуться, а тогда жутковато было. Кавалерия проскакала, пехота пробежала, полк прошел, а мы стоим и немецкие танки идут в наступление в сотне метров. Вот и пришлось нам создать вид, что самоходка подбита и нет в ней никого живого. Да, не очень приятное было ощущение. А бедняги ремонтники, что в яме под самоходкой лежали?! Они-то, наверное, больше нашего перетрусили, каково это — видеть немцев сквозь колеса в полусотне метров!

Ночная контратака

Четыре танка бригады, пять полковых самоходок и танк комполка сосредоточились на опушке леса в километре за Ястребней. Поставили и мы свою самоходку, вдвинув ее задним ходом в кустарник, понемногу успокаивались, переводили дух после переплета, из которого едва удалось вырваться. Со стороны Ястребни, отстоявшей от Ястребеньки на полтора километра к северу, слышался глухой гул танковых моторов. Ночь внезапно нахмурилась, холодный ветер нагнал тяжелые тучи, зарядил мелкий, как водяная пыль, дождь. Наши малочисленные подразделения строго соблюдали световую и звуковую маскировку, оставляя за собой надежду на внезапность как главный козырь дальнейших действий. Полк и бригада понесли большие потери, особенно от реактивных минометов. Но немцы, наступая по открытой местности через минное поле, получили значительно больший урон, оставив на поле боя одних только танков около тридцати. И теперь, не зная реальной обстановки, дальнейшее наступление остановили, но периодически трассирующими пулями вели огонь из пулеметов в сторону нашего леса да иногда выстреливали осветительные патроны над восточной окраиной Ястребни.

Часов в десять вечера командир мехбригады полковник Луппов Владимир Васильевич собрал за стогами сена всех офицеров бригады, полка и отдал короткий приказ:

— Товарищи офицеры, в двенадцать ночи атакуем! Необходимо вернуть Ястребню, оставленную практически без боя! Действуем объединенными силами бригады и полка. — И расписал, куда какие танки пойдут на фронте шириной два километра. Заключив: — Повторяю, начало контратаки назначаю на двадцать четыре ноль-ноль.

Начштаба бригады капитан Крылов в течение пяти минут дал указания по взаимодействию и радиодезинформации.

К комбригу подошел начразведки нашего полка капитан Солдатов с высоким худым мужчиной лет сорока пяти, это был местный житель Мирон Репецкий, под покровом ночи ему удалось незамеченным выскользнуть из села, и в поле он встретил наших разведчиков. Мирон Гаврилович рассказал, что в Ястребне примерно двадцать танков с пехотой, располагаются они на окраине села в садах и огородах. Комбриг поблагодарил Репецкого за ценные сведения.

Мы загрузили в самоходки по три боекомплекта: один в машине и два в ящиках за башней. Исходные позиции занимали в кромешной темноте, под сводом плотных тяжелых туч, из которых сыпал холодный косой дождь вперемежку со снегом. Командиры шли впереди своих машин с белыми сигнальными флагами, механики-водители с трудом вели самоходки, напряженно высматривая белизну флага через открытые люки.

По прибытии вся боевая техника развернулась на двухкилометровом фронте, укрывшись за стогами сена, в оврагах, складках местности. За каждой машиной сосредоточился только что сформированный условный пехотный взвод из штабных и тыловых подразделений: в боевые порядки были поставлены все, за исключением караула знамен. За нашей самоходкой занял позиции «безлошадный» экипаж Макарова и поредевший взвод автоматчиков Ивана Трубина; за самоходкой комбата — хозяйственный взвод; за машиной старшего лейтенанта Статнова, стоявшей левее нас, — разведчики и Митя с Ремой, вооруженные автоматами. Наши четыре самоходки оказались в центре боевого порядка, правее — танки бригады, слева — танк комполка и остальные самоходки. Во втором эшелоне сосредоточили все бронемашины.

Ровно в полночь в небо взвились три зеленые ракеты, и все наступающие подразделения одновременно открыли огонь из пушек, минометов, зениток, пулеметов, автоматов, карабинов, трехлинейных винтовок! Загромыхал центр боевого порядка! Загрохотали фланги! И вся эта огненная масса двинулась на Ястребню! Снарядов мы не жалели. Ишкин, сидя за башней нашей самоходки, подавал заряжающему снаряды из ящиков, уложенных на верхней забашенной броне, и восклицал мне в ухо:

— Грандиозное наступление! Грандиозно! Грандиозно!

Действительно, картина наступления потрясала! Казалось, наступает крупное танковое соединение — даже армия! Противник был настолько обескуражен неожиданностью и силой удара, что даже прекратил освещение переднего края, как всегда это делал, и отвечал лишь беспорядочной стрельбой — скорее от страха, чем по приказу.

Медленно продвигаясь вперед, мы часто меняли позиции, стараясь каждый выстрел произвести с нового направления, левее или правее прежнего курса. По всему фронту атаки с надрывом разрезали ночную мглу люминесцентные прочерки пулеметных очередей, дополняя световым эффектом грозную звуковую канонаду танковых и самоходных орудий! Включив радиостанцию на прием, а все радиостанции по приказу комбрига работали на одной волне, я услышал голос самого Луппова, открытым текстом он отдавал приказы несуществующим частям:

— Выполняйте задачу: корпусом обходите с севера! Комбат, не мешкайте! Соединение, обойти село с юга! Не дайте противнику отойти на Ястребеньку!..

А мы в это время вели огонь: в одном месте один-два выстрела и передвигаемся на другое — там стреляешь, создавая впечатление огромной численности боевых машин. Не меняя темпа наступления, мы продолжали медленно продвигаться вперед. А правофланговые танки и левофланговые самоходки начали огибать село, создавая видимость угрозы окружения. Огонь противника стал ослабевать. На подходе мы слышали лишь отдельные орудийные выстрелы и редкие пулеметные очереди. Противник явно перехватывал радиообмен — клюнул на дезинформацию! Немцы покидали село! Радиоперехват врага сыграл в нашу пользу! После пленные говорили: «Мы думали, что целая танковая армия подошла».

В два часа ночи мы уже вошли в село.

Сразу же приступили к оборудованию основных и запасных позиций, хотя от многих бессонных ночей люди еле держались на ногах. Работали под постоянным обстрелом артиллерии и минометов, но к утру окопы были готовы. Перед самым рассветом к позициям подошла полковая санитарная машина, и мы отправили в госпиталь раненого комбата 3-й батареи старшего лейтенанта Павла Павловича Погорельченко. Следом за машиной прибежал Митя Медин, доложил, что меня вызывает командир полка. Шли мы с Дмитрием быстро, в тумане брезжившего рассвета часто спотыкаясь о тела убитых немцев.

В хорошо оборудованном блиндаже КП уже собрались командиры подразделений и начальники служб полка. Майор Мельников довел до нас приказ командира корпуса: «Ни шагу назад!» Вопросов не последовало, и все разошлись по своим местам. На обратном пути я попал под сильный огневой налет, до батареи пришлось добираться короткими перебежками.

Только успел проинформировать экипаж, как из села Бандуровка, расположенного километрах в двух западнее Ястребни, двинулись в атаку пять самоходных орудий «фердинанд» с пехотой. Дал им приблизиться примерно на километр и приказал наводчикам Королеву и Лапшину из экипажа Русакова открыть огонь. За считаные секунды на двух «фердинандах» слева и двух справа обозначились большие огни! Мы радовались такой меткой стрельбе своих наводчиков, пехотинцы из окопов кричали нам: «Ура! Ура!» — даже подбрасывали шапки. К сожалению, радовались мы преждевременно: «фердинанды» смогли отойти своим ходом, хотя отходить им пришлось пятясь, разворачиваться экипажи не решились, боясь, что их сожгут ударами в борт. Но и наступать дальше не стали, видно, наши попадания в лоб крепко их оглушили, несмотря на толстую броневую защиту. За «фердинандами» ретировалась и пехота.

Сразу же после отхода противника я выстрелил белой ракетой, что означало переход на запасные позиции. Герасимов завел двигатель, машина тронулась, и тут метрах в тридцати впереди вражеский снаряд ковырнул землю и рикошетом ушел в сторону!

— Выжать правый! — мгновенно выдал команду.

Машина резко свернула, и в то же мгновение рядом на высоте башни пронесся снаряд! Но врезался он уже не в нас, а в вековой явор за нашим окопом. Удар был такой силы, что отщепил почти половину ствола могучего дерева.

— Наш был снаряд, — невесело пошутил заряжающий Коля Свиридов.

Только успели поставить самоходку на запасную позицию, как, запыхавшись, прибежал замначштаба Архипов, передал приказ Мельникова: батареей срочно выйти на северо-западную окраину села и отразить атаку танков, рвущихся в сторону полкового КП.

Через несколько минут обе самоходки были на указанном месте. А там уже полыхал «тигр»! Но горела и самоходка Статнова! Однако четыре вражеских танка продолжали продвигаться к КП полка, и противостоял им в единоборстве лишь экипаж командирского танка лейтенанта Шишкова! Наши две самоходки почти одновременно ударили по головному «тигру»! Танк загорелся, полыхнув черным дымом с огнем! Остальные, отстреливаясь, начали отходить. За ними отползала и пехота, прижатая к земле огнем взвода управления и разведчиков, оборонявших штаб.

Атаки на слабые места нашей обороны, обстрелы командных пунктов и тылов насторожили наше командование. Разведчики Солдатова прочесали все село и на звоннице церкви обнаружили двух вражеских радистов-разведчиков, оставленных немцами при отходе. Долго они не сдавались, полагая, что подойдут свои и освободят их. Но когда подогнали танк и предъявили последний ультиматум, пришлось им спуститься и выйти с поднятыми руками. Это были эсэсовцы. На допросе они показали, что ночную атаку командование противника восприняло как удар танковой армии.


В течение 23 ноября бригада и полк отбили еще три атаки танков и пехоты противника. Ястребню удалось удержать. Только к ночи все успокоилось, и мы смогли немного передохнуть, поговорить, обсудить прошедшие бои. Василий Васильевич рассказал о тяжелых боях в Ястребеньке.

— По танкам они превосходили нас примерно в пять раз, по пехоте — в три. Да еще от бомбардировки и артналета мы понесли большие потери; сам знаешь, не успели мы оборудовать окопы ни для людей, ни для машин. А бомбить налетело около тридцати «юнкерсов»! Много погибло, многие были ранены. От командира самоходки Паракатика, он всего два дня как прибыл в полк, после обстрела шестиствольными минометами ничего не осталось, даже клочка шлема не нашли. Отражая последнюю атаку, погиб механик-водитель командирского танка Коля Гречин. Да что там говорить, все дрались насмерть! Когда 69-я мехбригада наносила удар по частям, вклинившимся между Ястребенькой и Дубровкой, контратаку поддерживали наши экипажи — Погорельченко (я был в его машине), Статнова и Колесникова. Пришли ребята на помощь — и сами попали в тяжелое положение! Самоходка Колесникова сгорела, сражаясь с «пантерой», экипаж, слава богу, спасла пехота, а то быть бы им в лапах немцев, те уже начали окружать машину. Экипаж Статнова подбил два танка, но тут им самим досталось, еле-еле ребята на неисправной самоходке, задним ходом выбрались из смыкавшихся клещей. Погорельченко, прикрывая отход Статнова, один танк смог уничтожить, но сами мы попали под фланговый огонь танков. Машина загорелась, трое были ранены, истекали кровью, но все как-то выбрались через аварийный люк и чудом смогли доползти к своим. Да и вам, как я понял, в этой роще на высоте тяжело досталось, — закончил свой рассказ Василий Васильевич.

О себе, как всегда, зампотех ничего не сказал, но от других мы уже знали, что он, когда был убит Коля Гречин, заменил водителя, а потом помогал выползать с поля боя раненым.

В боях за Ястребеньку погибла и санинструктор семнадцатилетняя Валя, та самая Валя, которая пристала к нашему эшелону на станции Льгов-II. Мы даже не знали ее фамилии и была ли она зачислена в полк приказом. Не удалось мне уточнить это и после войны в архиве Министерства обороны, так как все документы 1454-го полка за 1943 год оказались уничтожены. Но мы знали, что соблазнителем, выманившим девушку из санпоезда, был замполит полка майор Гриценко. Валю разыскивали отец, какой-то высокопоставленный генерал, и руководство санпоезда, так как она числилась дезертиром. Гриценко до ранения (ему оторвало руку) был от этого в страхе. Как видно, опасения не покидали его и все годы после войны. Мы его разыскали и много раз приглашали на встречи однополчан, но он ни разу не приехал.

Около полуночи, обходя позиции, мы с Ишкиным вдруг услышали автоматную стрельбу и собачий лай. Прибежав на край села, увидели капитана Солдатова с разведчиками, они поджидали возвращения группы Миши Потемкина, ушедшей в занятую немцами Ястребеньку, и теперь бросились к месту стрельбы, которая уже приближалась к селу. Побежали и мы. Из темноты навстречу нам двигалась группа потемкинцев, на плащ-палатке они несли раненого и вели плененного фельдфебеля с кляпом во рту и связанными руками. Как рассказал Потемкин, им удалось в темноте незамеченными войти в село и спрятаться на чердаке хаты Дмитрия Литвинчука; на вторую ночь тихо взяли «языка», но немцы вскоре спохватились: пропал фельдфебель! По следу пустили собак. Около ветряной мельницы завязался бой. Кочетков, прикрывая отход разведчиков с «языком», автоматным огнем и гранатами уничтожил трех преследователей и двух собак.

Ранение Кочеткова оказалось тяжелым, и он вскоре скончался. Погиб он как герой, дав время своим товарищам оторваться от преследования врага. Похоронили разведчика на местном кладбище со всеми воинскими почестями.

От неудачных атак враг свирепел и непрестанно обстреливал наш участок обороны. На моих глазах 24 ноября от разрыва тяжелого снаряда погиб командир самоходки Георгий Глухов.

Почти до середины декабря мы малыми силами с незначительным пополнением стрелковых подразделений отбивали многочисленные атаки немцев, зачастую наступавших сразу с трех сторон. Приходилось оперативно перебрасывать самоходки и танки с одной позиции на другую.

Вечером перед уходом из села в батарею зашел уточнить потери помначштаба полка по строевой Глуховцев. Передал ему данные и спросил:

— Петр Андреевич, какие у нас потери за последнее время?

— Если начиная с Попельни, то бригада и полк потеряли больше ста человек. А в технике: из тринадцати самоходок полка, вошедших в Брусилов 19 ноября, осталось только три.

Тяжело мне стало…

В прифронтовом лесу

В Левоновку прибыли к полудню — грязные, усталые, насквозь промокшие, даже в сапогах хлюпала грязь. Разместились по хатам и — чудо! — до конца дня успели просушить и одежду, и обувь, еще и помыться и хорошенько обогреться! И все благодаря доброте и гостеприимству жителей этого украинского села. За несколько часов в каком-то сарае соорудили нам баню с парилкой из раскаленных камней — да такую, что помыться смог весь полк! Грустно было прощаться с добрыми, радушными жителями, до сих пор с благодарностью вспоминаю теплоту и заботу, подаренные нам селянами в то суровое время.

В Левоновке мы получили от маршевых батарей, прибывавших на фронт, новые самоходки СУ-85. Теперь в батарее было, как и положено, пять машин. Жалко нам было расставаться со старой самоходкой, была она нашим верным другом в тяжких кровопролитных боях. Больше всех переживал водитель Ваня Герасимов, он трижды обошел вокруг самоходки, гладил ее броню. А Валера Королев долго не сводил глаз с пушки — прощался. Не хватало нам на новой машине восьми красных звезд за каждый уничтоженный «тигр», и еще не было на ней боевых шрамов — заваренных пробоин, выбитых рикошетом полос и вмятин, памятных обстоятельствами боев, в которых они были получены. Но исподволь мы стали привыкать к новой машине, и чувство утраты постепенно улеглось.

Произошло и пополнение личного состава. Командирами самоходок прибыли младшие лейтенанты Николай Ванечкин и Владимир Кленин. Первый был из Москвы, второй — из Калининграда Московской области, где его ждали родители, сестренка и братишка. Николай обладал артистическими данными, хотел поступать в театральный институт, а Владимир успел окончить кулинарное училище. За год учебы в училище самоходной артиллерии оба получили необходимые военные и технические знания.

Были перемены и в составах экипажей. Младшие лейтенанты Макаров и Русаков в нашей же батарее стали командирами взводов. Наш заряжающий Николай Свиридов был переведен в экипаж Ванечкина, к нам вместо него перевели Ивана Черевского, мы уже знали его по прошедшим боям как смелого воина.

Оказавшись в тылу километрах в двадцати от фронта, получив новую технику и пополнение, мы догадывались, что вот-вот, со дня на день начнется наступление, и использовали каждый час для подготовки к предстоящим боям. Занимались боевой учебой, переводили машины на зимнюю эксплуатацию и красили самоходки в белый цвет, чтобы они сливались со снегом.

В эти последние дни перед наступлением мы жили в прифронтовом лесу, можно сказать, с комфортом. Сделали хорошие окопы, отрыли в них широкие щели, накрыли каждую щель накатом из стволов деревьев и сверху поставили на накаты самоходки. Внутри щелей установили железные танковые печи с выведенными наружу дымоходными трубами, светили «люстры». А люстры-то у нас были какие! Сплюснутая гильза снаряда, фитиль из чего-то суконного и дырочка с пробкой: наливаем туда или газойля, или бензина и закрываем — светло! Голь на выдумку хитра! Еще и земляные лавки в стенах вырезали! В общем, жили, как кум королю, — тепло, светло и уютно. Такое бывало очень редко, чтобы экипажи, находясь рядом с противником, жили с такими удобствами, особенно, когда мороз на улице и руку к броне приложить нельзя, прилипает.

Зима, конечно, для самоходчика и танкиста — самое тяжелое время. Потому что холод. Обмундирование у нас было хлопчатобумажное, летом пилотка, в бою шлем. Зимой выдавали ватные брюки, телогрейку, в бою надевали на все это комбинезон. Иногда давали валенки и шубы, но не всем хватало. Это было, как правило, в обороне, когда долго стояли на одном месте. Формы хватало до госпиталя, а там меняли все.

Некоторые думают, что в броне тепло, а у нас так: вентилятор двигателя за минуту прогоняет 2000 кубов холодного воздуха, и весь этот поток через башню идет, вот и сидишь: вроде ты и одетый, а как голый. К броне прикоснулся — пальцы белые. Плохо. Если двигатель заглушили, то, чтобы его завести, нужна тройная проливка горячей водой. А где, как? Потому обычно и не глушили, постоянно на малых оборотах моторы работали. Тратили моточасы, жалко было. А что делать? Где есть вода поблизости, то можно согреть, а если нет, то как? Запрещай, не запрещай, а машину в боевой готовности держать надо.

В один из вечеров к ужину в наш экипаж пришли гости: ремонтник Николай Дронов и его друг рядовой Устинов, заряжающий из экипажа Самойлова. Устинов был уже в возрасте, но пользовался общим признанием как отличный солдат, поэтому в полку его с почтением называли не иначе, как Иван Платонович, как и Емельяна Ивановича Бессчетнова.

— Ребята, сегодня я угощаю по случаю дня рождения моего отца! — торжественно объявил Дронов, вынимая из кармана алюминиевую фляжку. — Для этого дня я целую неделю сберегал свои фронтовые сто грамм!

— Поздравляем заочно твоего отца и тебя, Коля, за то, что ты так чтишь своего родителя, — ответил за всех Василий Васильевич Ишкин и пожал своему подчиненному руку.

Мы тоже по очереди пожали богатырскую руку Николая и выпили по полкружки, закусив кашей и запив чаем. Помолчали. Первым заговорил Иван Платонович:

— Николай, твой отец, наверное, такой же крепкий, как ты. Но слыхал ли ты когда про богатыря земли вятской Григория Кощеева?

— Нет, Иван Платонович, не слыхал.

— Тот, пожалуй, посильнее тебя был. Родился он по соседству с моей деревней, недалеко от станции Коса. Уже десяти лет, в обиде на кого из детей, мог приподнять угол дома и заложить под него шапку обидчика. Двенадцати лет, когда вытаскивал из погреба завалившуюся туда корову, по неосторожности обломал у нее рога, за что был наказан матерью деревянной лопатой по заднице. Восемнадцати лет уехал из деревни в старинный вятский город Слободской и устроился там работать грузчиком на спиртоводочный завод. Там он однажды поспорил с завскладом за четверть водки, что пронесет вокруг склада на шее двенадцать двухпудовых гирь, связанных цепью. И пронес! Но кладовщик слово свое не сдержал. Тогда Григорий эти гири повесил на высокий столб, откуда кладовщику свое имущество пришлось спасать целой бригадой грузчиков.

Рост у Григория был сажень и пять вершков, или, по-теперешнему, два метра двадцать два сантиметра. Ходил он в лаптях и самотканом армяке. Однажды на представлении в цирке, вызванный из публики померяться силами, вышел Григорий и так бросил немецкого борца, что того еле-еле врачи откачали. Узнал про то знаменитый силач Иван Поддубный: мол, есть на вятской земле такой богатырь, — и уговорил Кощеева работать вместе. Между собой боролись они почти на равных, и много лет ездили по разным городам и странам. Как-то гастролировали они втроем по Франции: Иван Поддубный, Иван Заикин и Гриша Кощеев, и в Париже положили на лопатки лучших борцов всей Франции, а можно сказать, и мира. Разозлились французские болельщики, хотели избить русских богатырей. Тогда Гриша выломал в цирке деревянную колонну и, размахивая ею как дубиной, погнал по парижским улицам ретивых болельщиков, обиженных за своих мастеров, у них, видишь, своя — «французская классическая школа». Но дубинушки кощеевой-то никто отведать не захотел, все по домам разбежались. Жаль только, рано Григорий опочил. Как возвратился в свою деревню, вскоре и помер. Слухи ходили, что отравили его. По злобе. Говорили, что связано это с историей выхода его из публики к немецкому борцу в Слободском. А уж что там, как?.. — закончил свой рассказ Иван Платонович, которому все мы завороженно внимали.

И тут в нашу подземную комнату спрыгнул капитан Павел Васильевич Голубев.

— Роскошно вы тут устроились! Тепло, светло, просторно, даже и стол есть! О! и лавки устроили. А не провалится ли самоходка в вашу такую широкую резиденцию? — здороваясь со всеми за руки, спросил капитан.

— Устроились мы и правда очень хорошо, наверно, впервые за всю войну, — ответил я за всех. — А самоходка не провалится, мы для подстраховки положили поперек окопа пять длинных толстенных бревен.

Очень мне хотелось под наш ужин налить чарку и капитану, но постеснялся при рядовых угощать зама комполка. Отделом кадров фронта он был направлен командиром в нашу 3-ю батарею, но его сразу же поставили на вакантную должность заместителя командира части. Из разных источников мы уже немало знали о нем. Родился он в Перми, жил в Свердловске, там и начал служить. 22 июня сорок первого капитан Голубев командовал артдивизионом 99-й стрелковой дивизии, которая сразу же нанесла по немцам контрудар, отбросив фашистов на тридцать с лишним километров в глубину польской территории, и тем на несколько суток задержала продвижение противника в районе Перемышля. Был он выше среднего роста, стройный, подтянутый, выглядел моложе своих тридцати шести лет. Правильные черты лица, голубые глаза, доброжелательный взгляд притягивали к нему многих, но наша батарея была ему как-то ближе, наверное, потому, что некоторые из батарейцев учились у него в учебном дивизионе в Свердловске. Потому он и заглянул к нам «на огонек».

На рассвете 22 декабря сосредоточились в лесу севернее села Хомовка, где завершили последние приготовления к наступлению: оборудование окопов для самоходок и щелей для экипажей.

Вечером состоялось партийное собрание полка, на котором многих приняли в партию. Присутствовал заместитель начальника политотдела корпуса подполковник Мещеряков. Сначала принимали тех, кто лучше себя показал в боях. Первым выделили наш экипаж. Выступил комсорг полка Михаил Гуменный. Он не стал много говорить, а вытащил из кармана свежий номер газеты 9-го мехкорпуса «Вперед, на запад!» за 20 декабря и зачитал статью, где было написано, что 20 ноября мой экипаж уничтожил восемь «тигров» и артиллерийскую батарею. Называлась статья: «Валерий Королев воюет по-сталински». Короче, весь мой экипаж приняли в партию без кандидатского стажа и, без лишних слов, поздравили:

— Теперь каждый из вас — коммунист! Значит, воевать должны еще лучше!

Потом принимали в партию, тоже экипажем, макаровцев, в последних боях они уничтожили пять «тигров»! За ними — наводчиков Николая Лапшина, Петра Мурзинцева и других. Правда, партбилеты нам вручить не успели, мы пошли в атаку, меня ранило, госпиталь — и все. Я остался беспартийным.

Потом я долго писал во все инстанции, чтобы мне выдали партбилет, но, видимо, меня считали погибшим, так и затерялся где-то мой партбилет. А на письма, как говорят, ни ответа, ни привета. И пришлось мне в партию вступать вторично, уже после войны. Получилось это так. В пятьдесят втором году сдавал я в Москве экзамены в Академию бронетанковых войск. Подготовился я капитально, все сдавал на отлично… и меня не приняли! Нашли зацепку какую: мол, училище по сокращенной программе закончил и приказ № 0125 не позволяет принять. Я все же понял, какая была причина — я был беспартийный. Вот, в пятьдесят четвертом я и вступил заново — и поступил в академию. Тогда все анкеты, в том числе и представления к наградам, включали: «член ВКП(б) с такого-то года».

В тот вечер, 22 декабря сорок третьего, состоялось в прифронтовом лесу и комсомольское собрание, на нем были приняты в комсомол Рема Чугунов и Митя Медин. После собрания оба юноши ликовали: вчера им вручили медали «За боевые заслуги», а сегодня приняли в комсомол! Все мы радовались счастью ребят.

Декабрьское наступление

На рассвете 24 декабря, мы еще занимали исходный рубеж на опушке леса восточнее села Раевка Радомышльского района Житомирской области, началась мощная артподготовка, длившаяся целый час, которая ознаменовала начало Житомирско-Бердичевской наступательной операции 1-го Украинского фронта.

По снежному полю, раскинувшемуся по холмам и высотам, устремились в наступление одновременно танки, самоходки и пехота. Решительной атакой удалось с ходу прорвать оборону противника. А укрепляли они рубеж — больше месяца! Двигались мы на больших скоростях, взвихривая гусеницами высокие фонтаны снежной пыли, и солдатам, бежавшим за боевыми машинами, приходилось преодолевать настоящую пургу. Приближаясь к селам Раевка и Забелочье, мы видели, как испуганные полураздетые немцы выскакивают из хат и устремляются в сторону леса, силясь на бегу натянуть одежду, лишь немногие отстреливались из автоматов и пулеметов, пытаясь прикрыть паническое бегство остальных.

— Ваня! Из пулемета, по убегающим фрицам! Огонь! — скомандовал Черевскому, который уже неплохо овладел стрельбой из трофейного пулемета.

Обойдя Раевку и Забелочье с запада, батарея вышла к высоте, прикрывавшей шоссе Киев — Житомир. Со стороны села Кочерово противник вел сильный заградительный артиллерийский огонь, от сплошных разрывов снарядов и мин высота была окутана дымом, напоминая разгневанный вулкан. Доложив свои соображения капитану Голубеву, который находился в нашей самоходке, я повел батарею в обход высоты с востока, туда, немного обогнав нас, уже вырвались вперед три танка 59-го гвардейского танкового полка.

Обошли высоту, и перед нами простерлись черная лента Киевского шоссе и большой населенный пункт, это было село Кочерово, в котором противник сосредоточил артиллерию. Заметив нас, немцы усилили орудийный огонь. Голубев, который прежде лишь наблюдал за нашими действиями, не вмешиваясь в мои команды, теперь приказал:

— Форсируйте атаку!

Я понимал его, противник бил по нам из десятков орудий! — нужно было как можно быстрее зацепиться за село, укрыть машины от прямых попаданий. Сигнальными флагами подал команду всем экипажам: «Ускорить атаку!» Рыская по полю, на максимальных скоростях самоходки мчались на врага! Прислуга вражеских орудий задергалась! От страха, угрозы неминуемой гибели стреляли они уже почти бесприцельно, поэтому подбить им удалось только один танк. Атакуя, наша батарея раздавила несколько орудий и уничтожила два бронетранспортера.

Нашим войскам удалось закрепиться в восточной части села. Противник отошел в его западную половину, за линию прудов, разделявших Кочерово на две части.

Во второй половине дня комбриг 69-й мехбригады полковник Дербинян ввел в бой второй эшелон, и немцы начали отходить в юго-западном направлении. Но уличные бои продолжались до вечера.

Пока мы вели перестрелку с немецкими танками, на восточной окраине села произошел курьезный эпизод. Возле дома, который Луппов и Мельников превратили в штаб, стоял танк Шишкова. Санинструктор Валя Воробьева решила понаблюдать за боем через приборы, забралась в танк, села на место наводчика и, пристроившись к окуляру прицела, стала вращать подъемный и поворотный механизмы пушки. И вдруг видит: в село входят три немецких танка! С испугу она вскрикнула: «Шишков!», автоматически продолжала вращать пушку. Экипаж головного танка, видя, что на него наводят орудие, стал отходить задним ходом, остальные принялись разворачиваться для отступления. Такую ситуацию и увидел экипаж Шишкова, который в это время обедал во дворе и, почуяв неладное, стремглав бросился к танку. Все мгновенно заняли свои места, однако успели произвести только один выстрел — по замешкавшемуся третьему танку. Танк загорелся, но экипаж успел выскочить и скрыться за домами.

Перед отходом из села противник нанес сильный огневой удар по нашим войскам. Во время этого артналета погиб один из лучших разведчиков полка сержант Сергей Карпович Рассоха. Долго мы переживали его гибель, сострадая страшному горю, которое обрушится на его семью, старожилы полка знали, что в селе Родина Алтайского края его возвращения ждали жена и пятеро детей.


Отступая по шоссе Киев — Житомир, противник на каждом удобном рубеже оказывал нам упорное сопротивление, и продвижение наше замедлилось. Для мобильного преследования отступающего противника, чтобы не дать ему закрепиться, комбриг приказал срочно сформировать и выслать вперед передовой отряд, включив в него мотострелковый батальон, саперный взвод, две танковые роты и две батареи самоходок, в том числе и нашу.

У реки Царевка мы внезапно для себя настигли крупную группировку противника, насчитывающую около полусотни танков и штурмовых орудий. Развернулся сильный ночной бой. Вражеские танки с пехотой оказались на выгодных позициях — на краю леса, отделенного от шоссе огромной, метров двести, поляной. Перестраиваться из походного положения в боевое нам пришлось под огнем противника да еще с переходом за очень глубокий кювет, и вначале немцам удалось поджечь один танк и подбить две самоходки и «тридцатьчетверку».

Приспособившись к местности и воспользовавшись освещением поля боя, которое устроили немцы, мы открыли сильный ответный огонь. Капитан Голубев, видя, что своими силами нам не разбить такую группировку, приказал Самойлову своим экипажем незаметно, лесом, подобраться к левому флангу противника и поджечь несколько танков, чтобы создать впечатление обхода противника и с другой стороны.

Как было дело, рассказал потом сам Коля Самойлов:

— К танкам мы подобрались незамеченными. Но у нас случилась беда, наводчику попала в глаза пороховая гарь, он не мог стрелять, заменил его у прицела Иван Платонович. И оказался справным наводчиком! Правда, и стреляли мы метров со ста. Но факт! — от первого же выстрела Ивана ближайший танк загорелся. На скорости сменили позицию и удачно подобрались ко второму. Зажгли и второй! Потом третий! Немцы не понимают, откуда их бьют, так как наши выстрелы сливаются с общей канонадой боя. Но когда мы зажгли четвертый танк, нас застукали! Видно, кто-то заметил нашу самоходку. Сам знаешь, подача, исполнение приказов у них завидные: через какие-то секунды на нас направило пушки не меньше десятка танков! Задним ходом мы успели вдвинуться в лес, но все-таки нас зажгли. Сразу же набежали, окружили машину автоматчики, истребители танков. А машина горит! Мы незаметно через аварийный люк вылезли, лежим под днищем, не дышим, не подаем признаков жизни. И дождались, ушли фрицы, решили, что весь экипаж сгорел с танком. В темноте, за дымами удалось нам отойти к реке, и тут, уже на мосту, напоролись на группу саперов, они минировали опоры. К счастью, Петя Мурзинцев в самый последний момент прихватил из машины сумку с гранатами и в тот момент не растерялся, сразу швырнул в минеров одну за другой три гранаты. Потом ползли по кювету, нас заметили — пулеметно-автоматный огонь открыли сильнейший! И все-таки вырвались! — закончил свой рассказ командир.

Всю ночь у Царевки продолжался сильный бой. Снаряды и пули летели с той и с другой стороны, горели танки, гибли люди. Очень много было ранено пехотинцев, занявших оборону в кювете. Я и теперь будто слышу крики раненых: «Сестра, сестра, помоги!..»

Под утро подошли наши главные силы, и противник начал отходить на Коростышев.


Тяжелые бои продолжались в районе села Кол. Городецкая. Здесь 25 и 26 декабря нам пришлось отражать яростные контратаки врага. Но к вечеру подошла 70-я мехбригада, мы снова перешли в наступление и к полуночи смогли овладеть восточной окраиной Коростышева.

На рассвете 27 декабря 69-ю бригаду и наш полк контратаковали крупные силы противника, и нам пришлось отойти в район Козиевки. Только силами всех частей и соединений корпуса, форсировав реку Тетерев — не забыть ее обледенелые берега! — был освобожден город Коростышев. Произошло это 28 декабря.

Но и после этого продолжались тяжелые бои. Населенные пункты Пилипы, Рачки и Демчин несколько раз переходили из рук в руки. Потери были большие с той и с другой стороны. В боях за Рачки погиб один из храбрейших офицеров Красной Армии командир 71-й механизированной бригады Герой Советского Союза гвардии полковник Владимир Васильевич Луппов. Очень смелый был! Пошел с танкистами на укрепленный рубеж в первом эшелоне, и немцы сожгли его танк, весь экипаж сгорел заживо.

В село Пилипы наша батарея вошла первой, действуя в авангарде бригады. Была ночь, в лунном свете хорошо просматривались ровные ряды белых хат. Продвигались мы с мерами предосторожности, зная, что впереди наших войск нет. В селе стояла тишина, видимо, местные жители уже спали, лишь немногие трубы еще струили запоздалый дымок. Не было никаких признаков присутствия немцев. Вдруг с южной окраины села послышался гул моторов и русское «ура». Мы с Ишкиным в недоумении переглянулись: свои-то свои, подумалось, а подстраховаться не мешает. И дал команду:

— Подготовиться к бою! Без команды не стрелять!

В сторону нашей самоходки шла «пантера» с хорошо видимыми черными крестами. Остановилась возле хаты. Правее остановились еще три танка с крестами. В голове роились разные мысли. А если наши войска используют трофейные танки? Но тогда почему нас не предупредили? Так можно побить и своих! Хорошо, что мы могли несколько минут подумать, так как наши самоходки, имея белый цвет, хорошо сливались с хатами. Затаив дыхание, следили мы за действиями танков, к которым уже приблизилась пехота с криками «ура». Вдруг из люка ближайшего к нам танка высунулся командир и что-то крикнул по-немецки. В тот же момент мой полуоцепеневший от холода указательный палец нажал на спуск ракетницы! Красная ракета чиркнула ввысь — и загремели пушечные выстрелы! Первым же выстрелом Королев зажег «пантеру»! Из полыхнувшей пламенем машины успел выскочить только командир в горящем комбинезоне. Растерявшись, он сначала побежал в нашу сторону, сразу развернулся, пламя на бегущем раздувалось ветром и уже охватило его с ног до головы, немец упал на снег и начал кататься горящим факелом, пока не потерял силы. От метких выстрелов других экипажей загорелись и остальные танки. Бандеровцы — это они нас попутали, прекратили кричать «ура» и вместо атаки обратились в бегство.

31 декабря, перед самым Новым, 1944 годом, в мой день рождения, в ожесточенном встречном ночном бою под Коростышевом на Житомирщине моя самоходка сгорела, и я был ранен. Очнулся я только в госпитале…

Судьбы однополчан

После ранения вернуться в свой 1454-й полк мне уже не пришлось, расскажу вкратце о его дальнейшем боевом пути. В боях на Житомирщине полк понес большие потери и в конце февраля 1944 года был направлен в Бердичев на пополнение, после чего переведен в резерв командования 1-го Украинского фронта. Приведу боевую характеристику полка, данную командиром 9-го мехкорпуса и тогда же зачитанную перед строем:

«1454-й самоходный артиллерийский полк резерва Главного командования за время действия в 9-м механизированном корпусе 3-й гвардейской танковой армии с 4 ноября 1943 по 21 февраля 1944 года проявил себя на поле боя как в высшей степени сколоченная часть, личный состав которой храбро и мужественно дрался с врагом, нанося последнему тяжелые потери, содействуя корпусу в успешном завершении всех наступательных и оборонительных операций.

Участник прорыва обороны противника, форсирования Днепра, освобождения Киева, полк в жестоких оборонительных боях самостоятельно удерживал важные участки, стойко отражал все атаки превосходящих сил противника. Прекрасное знание личным составом боевой техники, дисциплинированность, стремительность атак — отличительные черты полка.

За мужество и отвагу, проявленные в боях с врагом Родины, и нанесенные ему большие потери полк представлен к званию „Гвардейский“ и награжден орденом Красное Знамя.

Объявляю благодарность всему личному составу полка за мужество и храбрость, проявленные в боях с врагом Родины в войсках корпуса.

Командир 9-го механизированного Житомирского корпуса

гвардии генерал-майор Герой Советского Союза Малыгин.

Командующий артиллерией 9-го механизированного корпуса

полковник Стояков.

21 февраля 1944 года».

* * *

Документы 1454-го полка оказались уничтожены, и автору стоило больших трудов разыскать своих однополчан по скудным данным, сохранившимся в памяти с фронтовых лет. На передовой, в череде событий у меня не раз возникало желание вести записи, но я знал, чем это пахнет: если найдут дневник, где все по правде написано, штрафбат точнехонько меня ожидает. Сколько же раз за послевоенные годы, разыскивая эту правду, я сожалел об ушедших из памяти именах, названиях сел, рек и речушек, забытых датах!

Встречаться с однополчанами, сопоставлять события, их участников мы стали только в начале семидесятых. Встречи эти чаще проходили в Москве. На них приезжали Николай Поливода из Харькова, Василий Васильевич Ишкин из Днепропетровска, Вася Поршнев из Ногинска Московской области, наш бывший ремонтник Коля Дронов из Тамбовской области и многие другие.

Однажды по окончании встречи Петр Андреевич Глуховцев, бывший помначштаба полка по кадрам и строевой, пригласил нас в гости. Поехали мы, такси взяли «волгу-пикап», набились нас человек восемь, наверное, в том числе Ишкин и Вася Поршнев, бывший комбат 4-й батареи. Жил Петр Андреевич в Ивантеевке, недалеко от Москвы. Его милая супруга Софья Николаевна накрыла стол. Выпили по чарке, другой коньяку. Пели. А потом Поршнев и говорит:

— Ребята, держитесь, чтоб не упасть! Что я вам сейчас расскажу! Это я поджег «татру» с ценными трофеями Мельникова и Рудовского!

Долго мы смеялись, хватаясь за животы. Вот, выплывали и такие подробности.

А история была такая. Происходило дело в Германии, меня тогда в полку уже не было, и рассказал мне эту историю сам Вася Поршнев, но не назвал тогда имени «мстителя».

Не любили и не уважали в полку ни Мельникова, особенно после истории с Порфирием Горшковым, ни его замполита Рудовского. Хапали оба трофеи — ковры, сервизы, картины, аккордеоны, коллекционное оружие и прятали «конфискованное» в «татру», она ведь огромная, как вагон. Люди воюют, бьются в пекле боя, а они в это самое время пьянками, бабами, грабежом развлекаются. Короче, не делом занимаются. Обидно, оскорбительно было такое видеть, вот и совершил кто-то поджог — так сказать, выразил общее мнение по поводу их «деятельности». Да так тонко все проделал, что даже контрразведчика подключали, но отыскать поджигателя так и не смогли. И вот, оказывается, это был Вася Поршнев! Тут он нам откровенно все рассказал, а что, времени много прошло, чего бояться-то. Отчаянный — не зря первым в полку совершил таран танка!

Похохотали мы по поводу сожженного добра Мельникова, тут кто-то из ребят и говорит:

— Ты, Вася, не думай, Мельников-то догадывался, кто это сделал, так он тебе и мстил все время. Вот ты как два ордена имел, он больше ничего тебе и не дал — ни медали, ни ордена. Помнишь, форсировали Пилицу в Польше? Речушка-то вроде маленькая, но ледоход — льдины там шли. Твоя-то машина первая ее форсировала. А Героя, вместо тебя, дали механику-водителю. Мельников ведь на тебя давно зуб держал, с той поры, как ты остановить их пытался, когда они с Самыко над Порфирием Горшковым расправу учинили.

— Ну, Самыко-то бог наказал, — отозвался кто-то из однополчан, — недолго он после того живым оставался. И замполит Гриценко, который на станции Льгов санитарку соблазнил, тоже от кары не ушел, ему под Попельней руку оторвало. Так больше в полк и не вернулся. И Рудовский, не к ночи будет помянут, который над девочками нашими издевался, тоже свое получил. Все знали: вызывает к себе и принуждает к сожительству. А они-то — секретарши, телефонистки — все девочки совсем! Он ведь замполитом в полк где-то с середины Польши прибыл, но до конца войны не дотянул. У этого ногу оторвало, может, хоть тогда что-то понял.

И тут Василий Васильевич вдруг говорит:

— А знаете вы что-нибудь о Викторе Олейнике, с которым воевали мы на Курской дуге? Я-то Виктора считаю лучшим в полку механиком-водителем. Долго я его разыскивал, но удалось мне найти только его племянника Владимира Федоровича Олейника, живет он в Павлодаре. И вот что я узнал. Родные последнее письмо от Виктора получили осенью сорок третьего. А в марте сорок четвертого через Павлодар проходил санитарный поезд, из него попросили передать письмо семье Олейников. В этом письме было написано: «Если вы хотите видеть Виктора, то приезжайте на станцию Чистоозерное». Поехал туда его брат Семен, инвалид войны. Когда он вернулся, все спрашивали: «Что с Виктором?». «Об этом знаем Виктор и я», — ответил Семен. Вскоре Семен умер от тифа. Дальнейшие мои поиски Виктора через военкоматы, собесы, другие организации результатов не дали. Жена и родные считали, что его, наверное, сильно искалечило. Вот Семен, сам инвалид, и сохранил тайну брата, унес с собой в могилу, видно, боялся близким удар нанести. Супруга Виктора, Марина Терентьева, несколько лет ждала его, а потом вышла замуж. Теперь у нее четверо детей, двое от Виктора и двое от второго мужа.

Долго я приходил в себя после услышанного. Не зря при увечных ранениях, ожогах ребята просили: «Пристрелите, братцы!» Это ведь не только от боли, человек в муках как бы дальше видел, как жить потом, домой вернуться обузой — слепым, без руки или ноги, обезображенным.

А Петр Андреевич, не удержав слезы, рассказал, как в самом конце войны погиб в Германии наш сын полка Рема Чугунов, 13-летний русский мальчик. Погиб он во внезапной стычке в лесу с немецкими разведчиками. Он первым из наших разведчиков бросился на врага с криком: «За Родину, вперед!». И автоматная очередь срезала такого золотого юношу.

Наступило тяжелое молчание.

— Так и командир его погиб, начразведки Солдатов, — заговорил Василий Васильевич. — Вступил в единоборство со взводом эсэсовцев в городе Ландсберге. Очень обидно нам было за Ивана Павловича, две недели не дожил до Берлинской операции. Похоронили мы его в Ландсберге, со всеми воинскими почестями. Но как бы хорошо было, если бы он с нами вошел в Берлин, ведь он заслужил это более чем кто-либо.

Чтобы как-то разрядить обстановку, я спросил у Ишкина, откуда взялась у него прядь белых волос, которая заметно выделялась даже среди его теперь уже седых волос. И Василий Васильевич рассказал.

— Дело было 4 марта сорок пятого, уже в Германии. Пришлось мне в тот день столкнуться с выходящими из окружения немцами. Рембригады двое суток без сна и отдыха ремонтировали две самоходки и, отремонтировав, продвигались в полк. На хуторе решили немного обогреться и отдохнуть. На двух машинах были два офицера и, соответственно, два бригадира. Будучи старшим, я остановил машину. Справа по полю на том же уровне остановился немецкий бронетранспортер, на них часто ездили наши офицеры и разведчики, подумал, что и сейчас так. Но! Открылся люк, и из него вдруг высунулся немец-офицер! Успел крикнуть своим: «Ребята, ложись!», водителю Махмутову: «Прыгай!» — и сам прыгнул! Не поверите, но за то мгновение, что я летел с подножки до кювета, всю жизнь свою вспомнил! И отца — балтийского матроса, штурмовавшего Зимний, и полуголодное свое детство, и добрую матушку, и бабушку, и каждого из своих пятерых братьев и трех сестер, и даже блокадный Ленинград, как лежал там в госпитале с тяжелым ранением, и гибель брата! И не то чтобы только лица их промелькнули, а увидел я все в подробностях, картинами! Но как только смолк на секунду крупнокалиберный пулемет, меня будто подбросило! Вскочил, кинулся за угол дома, успел только увидеть, как очередь вдогонку два кирпича из стены вышибла. А за углом дома — стоит «тридцатьчетверка»! На крыльце — сидят обедают танкисты! Кричу им: «Немцы!» Они не верят: «Шутишь, впереди наши танки, продвинулись уже на сотню километров». Когда тут объяснять?! Заскочил я в их танк и давай скорей на дорогу! Успел увидеть бронетранспортер — он уже в лес заходил! В башню ко мне запрыгнул Суржиков, мой ремонтник, быстро зарядил пушку! Но выстрелить мы не успели, БТР уже скрылся в лесу. Поставил я танк на место. Отругал, конечно, танкистов за беспечность. Определили мы ремлетучки во двор, зашли в дом, немного обогрелись, поели. Позже, когда после этого переполоха пришли в себя, осмотрелись, то у меня на комбинезоне обнаружили много пробоин и одна была на шлеме. Тогда Суржиков и заметил в волосах у меня эту седую прядь. Осталась она мне памятью, как летел в канаву и с жизнью прощался. А комбинезон с пробоинами и шлем я двадцать пять лет хранил — как реликвии фортуны, знак благосклонности судьбы.

Проговорили мы до позднего вечера. Утром договорились связь не терять и разъехались по домам.

Часть четвертая