1-й Белорусский фронт
Глава девятая
Роковая высота
Январь — июль 1944
Итак, 31 декабря 1943 года, в тот день мне исполнился 21 год, моя самоходка сгорела, я был ранен и очнулся уже в киевском госпитале возле Бессарабского рынка.
Только здесь я почувствовал, что ранения мои в плечо и ногу не пустяковые, так как из-за них во время бомбежек приходилось мне оставаться в палате. А бомбили нас нещадно! И днем, и ночью! Хотя на территории госпиталя бомбы не рвались, но лечебные корпуса при каждом налете трясло, как при землетрясении. Ходячим-то хорошо, они убегали в укрытия, подвалы, щели, а мы, кто не мог ходить, тряслись вместе с корпусом на своих пружинных железных кроватях. Причиной налетов, как мы вскоре узнали, был деревянный мост через Днепр, его-то и старалась разбомбить вражеская авиация: проложенный под толстым слоем воды, он не просматривался с воздуха. Разбомбить этот стратегический объект противнику так и не удалось.
Через несколько дней нас сгруппировали по характеру ранений и санитарным поездом перевезли сначала в Курск, где мы пробыли двое суток, а затем «зеленой улицей» эвакуировали на Южный Урал. Разгрузили санпоезд ночью на станции Аргояш, километрах в пятидесяти от Челябинска. Госпиталь размещался в деревянной двухэтажной школе. Здесь мы попали в руки хороших врачей и медсестер, были окружены заботой жителей поселка, учителей и учеников школы, которые ежедневно навещали нас и даже выступали в спортзале школы с художественной самодеятельностью. Здоровье мое быстро шло на поправку, и уже в конце февраля я попросился на медкомиссию, хотя боль в плече и ноге чувствовалась довольно ощутимо.
Лечащий врач, Александра Васильевна, была женщина очень порядочная и умная, она мне говорит:
— Какая выписка, если вы еще хромаете? Оставайтесь командиром роты выздоравливающих.
— Александра Васильевна, лучше я воевать поеду, — не согласился я на такую должность. — И потом, я же не хромаю, а прихрамываю!
— Выписывайте его! — поддержала меня начальник госпиталя капитан медслужбы Копылова. — Напишем ему «легкое ранение», и пусть едет на фронт! С такой настойчивостью он и себе навредит, и нам житья не даст!
Ранение у меня было в плечо левое, кость задело, но написали «легкое» — а мне что?
Тепло распрощавшись с врачами и медсестрами, товарищами по госпиталю, я в тот же день прибыл в Свердловск.
В Свердловске повторилось то же, что было здесь же со мной год назад: отдел кадров бронетанкового управления Уральского военного округа, 5-й запасной танковый полк и получение самоходок; с той лишь разницей, что на этот раз пришлось получать самоходки не СУ-122, а СУ-85. И опять два паровоза цугом притащили наш эшелон на станцию Пушкино под Москвой, где к концу вторых суток мы и разгрузились, а потом, совершив небольшой марш, сосредоточились в лесу возле станции Правда. Здесь и началось переформирование 225-го отдельного танко-самоходного полка (ОТСП) в 1295-й самоходный артиллерийский полк резерва Верховного Главнокомандования, в состав которого вошли танкисты расформированного полка и самоходчики, прибывшие из Свердловска.
225-й отдельный танковый полк имел свою — героическую! — историю. Сформирован он был под Москвой летом 1942 года и, когда определилось главное направление наступления немцев на юге, его перебросили через Среднюю Азию и Каспийское море на Северный Кавказ под Моздок. Там в тяжелых оборонительных боях полк получил боевое крещение. В конце октября сорок третьего полк был выведен на доукомплектование из-под Курска в Подмосковье, где его пополнили двумя батареями самоходок СУ-85. С этого времени он стал называться «танко-самоходным», сохранив свой номер, и в новом качестве принял участие в освобождении Киева. Таким образом, к моменту переформирования полк участвовал в трех крупнейших битвах — за Кавказ, на Курской дуге и в битве за Днепр.
Командиром вновь сформированного 1295-го полка был назначен майор Либман, замполитом — подполковник Рудаков, зампотехом — майор Базилевич, начальником тыла — майор Черняк. Офицеры штаба и начальники служб в основном перешли из 225-го ОТСП.
Меня назначили командиром 1-го взвода в 3-ю батарею, хотя перед ранением я командовал батареей. Объяснялось это просто, и произошло это со мной уже не в первый раз. Приехал я после первого ранения в другой полк, и что там мне в личное дело штабные записали или не записали, я не знал. Записано, что командир взвода, — меня на взвод и ставят. Второй раз попал в госпиталь — опять так же. Даже смешно. Не удосужился я в свое время сходить в штаб 1454-го полка произвести запись должности командира батареи в удостоверение личности. Тогда не до того было да и сейчас не беспокоило это меня, ведь командиром взвода можно даже более толково использовать боевую мощь каждой самоходки.
Между прочим, так у меня и со званием получилось, больше двух лет провоевал я в чине лейтенанта. Правда, я и не гнался за званиями, меня это не очень интересовало. Интересовало меня — лучше воевать. А звание — это уже вторично. Для полевых офицеров такая ситуация была обычным явлением.
Командир нашей 3-й батареи, тридцатипятилетний сибиряк старший лейтенант Михаил Андреевич Ворошилов, был призван из запаса, но уже имел боевой опыт, в том числе и в 225-м ОТСП. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, выразительное лицо, голубые глаза; старили комбата три глубокие морщины, пролегающие вдоль лба. По характеру это был волевой спокойный человек, с подчиненными всегда обращался просто и с уважением.
Зампотех батареи, тоже сибиряк, старший техник-лейтенант Силантий Журбенко, был на четыре года моложе комбата. Среднего роста, полноватого телосложения, с карими со смешинкой глазами и почти не сходящей с лица улыбкой — производил он впечатление человека флегматичного. Но только на первый взгляд! На самом деле зампотех наш был энергичен, быстр в решениях и действиях. До войны Силантий Иванович был председателем небольшого сибирского колхоза, что прослеживалось в его хозяйском отношении к имуществу и строгом контроле за содержанием боевых машин.
Бараки возле станции Правда, в которых мы жили, были летнего типа, слабо утепленные дополнительной обшивкой, поэтому спали мы на нарах вповалку, и согреться под изношенными солдатскими одеялами удавалось только к утру. Вставали в 6.00, в течение часа успевали побриться, помыться, позавтракать и потом целый день занимались боевой подготовкой и тактическим сколачиванием подразделений. Очень большое внимание уделялось взаимозаменяемости членов экипажа. Штаб так распределил личный состав на самоходках, чтобы в каждом экипаже были участники боев и хотя бы один самоходчик. Мне в этом отношении повезло больше всех, так как все в экипаже оказались опытными фронтовиками. Механик-водитель старшина Яков Петрович Михайлов 1910 года рождения до войны работал машинистом паровоза в Петропавловске; к началу сорок четвертого успел повоевать на Калининском, Брянском и 1-м Украинском фронтах; имел ранение и два ордена, а также две тысячи моточасов практики вождения танков и самоходок — такая практика была бесценной!
Наводчиком у нас стал старшина Сергей Быков со станции Шаля Свердловской области — шатен с карими глазами, выше среднего роста, крепкого телосложения. Ранее воевал в десантных и танковых войсках, знал хорошо самоходку и умел водить ее в сложных условиях местности, имел большой опыт стрельбы из пушки.
Под стать ему был и заряжающий старшина Сергей Мозалевский из села Ступино Воронежской области, человек крепкой физической закалки, имеющий солидный боевой опыт, начиная с финской войны; он мог свободно заменять наводчика, механика-водителя да и командира самоходки.
Командиром второй машины моего взвода был лейтенант Павел Ревуцкий. Замечательный человек и командир! Чуть выше среднего роста, с правильными чертами лица, жгучими карими глазами и богатой шевелюрой из мелких кудрей — он сразу привлекал к себе особым обаянием. Но самыми главными его чертами, ценимыми во взводе и батарее, были человечность и личная храбрость. В военном отношении подготовлен он был отлично, в совершенстве знал материальную часть боевой машины и вооружения. В свои двадцать имел уже весьма богатый боевой опыт.
Ребята в его экипаже подобрались тоже хорошие и получившие боевой опыт. Все они оказались из Горьковской области. Правда, заряжающего Хухарева вскорости пришлось заменить, он был настолько щуплым, худым и малосильным, что не мог поднимать весившие около пуда унитарные снаряды. Заряжающим вместо него определили старшего сержанта Алексея Бессонова из Богородского района. Алексей мог заменять любую должность в экипаже, приобрел большой боевой опыт в 225-м полку, за бои был награжден орденом Красной Звезды и повышен в чине. Механиком-водителем у Ревуцкого был сержант Иван Пятаев, наводчиком — старший сержант Федор Беляшкин из села Коверино, где остался его младший брат, которого он вырастил без родителей. Федор был очень трудолюбив и свое дело знал отлично.
Вторым взводом нашей 3-й батареи командовал ростовчанин лейтенант Сергей Бакуров, второй самоходкой его взвода — кировчанин лейтенант Юрий Ветошкин. Командиром комбатовской самоходки назначили старшину Ивана Сидорина.
Перезнакомились все быстро. За пять дней, что комполка тренировал нас в построении, а себя — в отдаче рапорта представителю Наркомата обороны при вручении Боевого Знамени полка, мы узнали почти всех офицеров подразделений, штаба и полковых служб. Самым молодым офицером в полку был девятнадцатилетний командир самоходки лейтенант Илья Горелик, а самым сильным — тоже командир самоходки младший лейтенант Петр Терехов родом из Архангельской области. Петр где-то отыскал две гири-двухпудовки и утром, до завтрака, играл ими, как мячиками. Самым «старым» по возрасту был тридцатисемилетний комполка майор Либман, выглядел он еще старше; к тому же, чуть ниже среднего роста, он как-то не смотрелся среди рослых самоходчиков.
Хотя мы за день и уставали, но часть батарейцев вечерами уходила в клуб на танцы. Инициаторами этих «культпоходов» были полковой комсорг старший лейтенант Павел Кочейшвили и Илья Горелик. А мы, прибывшие из Свердловска, не воевавшие в 225-м, больше интересовались историей полка, изучали его боевой путь. В полку была хорошо оформленная ленинская комната, для нашей батареи экскурсоводами-рассказчиками по ее фотопортретам и экспонатам стали Павел Ревуцкий и старший врач полка капитан медслужбы Григоров, который служил в 225-м со дня его формирования.
После вручения Боевого Знамени мы еще две недели усиленно занимались боевой подготовкой. Самоходки ежедневно выходили то на вождение по сложным препятствиям, то на стрельбы, то на тактические учения с боевой стрельбой.
Время учений пролетело быстро. В конце марта 1944 года полк на станции Пушкино погрузился в два эшелона и взял курс на запад. В вагонах-теплушках было по-солдатски уютно и немного жарко от железных печек-буржуек; много пели, рассказывали о случаях в боях; на остановках в нашу батарею часто приходили пропагандист полка майор Кузюткин и парторг лейтенант Некрытый, знакомили нас с последними событиями на фронтах и в стране, с международным положением.
На станции Клинцы оба эшелона сделали длительную остановку. Разворотливый начтыла Черняк плодотворно использовал это время — организовал помывку всего полка в хорошей бане с парилкой. Мы смогли постирать обмундирование, портянки и носовые платки, погладить брюки и гимнастерки. К концу дня все предстали в наилучшем виде — свежими, чисто выбритыми и подстриженными! В начищенной обуви, с блестящими пуговицами и белоснежными подворотничками! Любо посмотреть на таких справных, бравых ребят! А девушки наши выглядели еще лучше, успев подогнать по себе новенькое обмундирование! Наверное, большинство из нас впервые за всю войну почувствовало блаженство. Здесь же, на площадке у бани, стихийно возникли танцы. Танцующих разогнал внезапный воздушный налет. К счастью, он был коротким и никто не пострадал. Не зацепило и хорошо замаскированные в лесу эшелоны.
К месту назначения мы прибыли 30 марта ночью, разгрузились на какой-то маленькой станции и, совершив небольшой ночной марш, сосредоточились в лесу несколькими километрами северо-восточнее занятого немцами Ковеля, райцентра Волынской области Западной Украины.
Под прикрытием леса сразу же оборудовали добротные укрытия для боевых и колесных машин, щели и блиндажи для личного состава. Все было так надежно замаскировано, что вражеская авиация длительное время не могла обнаружить наш полк. Только на четвертую неделю, видимо, получив данные от агентурной разведки, немцы начали бомбардировать наш лес. Полк оказался в зоне активных действий националистов-бандеровцев. В районе расположения мы находили листовки на русском языке, адресованные нашим солдатам. Запомнилась одна, в ней было перечислено семь способов освобождения от воинской службы, и заканчивалась она призывом: «Переходите на нашу сторону! Пропуск — штык в землю». Напрасные старания, перебежчиков у нас не было. Смешно, но наши агитаторы сочиняли точно такие же листовки, только с другим адресатом и на немецком: «Немецкие солдаты! Переходите на нашу сторону! Пропуск — штык в землю!» Кто у кого позаимствовал?!.. Несколько раз наши подразделения вместе с солдатами 165-й стрелковой дивизии прочесывали весь лес и село Несухоежо, расположенное километрах в четырех от нас, удалось выловить шестерых бандитов, в том числе какого-то начальника.
В этом районе полк находился до 5 июля сорок четвертого — начала Ковельской наступательной операции. Сначала, до 15 апреля, занимались боевой и политической подготовкой, затем — до 4 июля включительно, обороняли район возле Ковеля. Выявляли цели в обороне противника и, выходя на основные и запасные позиции, подавляли обнаруженные объекты. Появилась новая батарея у немцев — мы тут как тут. И нет батареи! Один раз даже вели залповый огонь по командно-наблюдательному пункту немцев, расположенному в куполе костела: старались бить по окнам и проемам, чтобы не разрушить архитектурный памятник. От партизан мы узнали, что немцы оставили компункт, — значит, задача была выполнена успешно. Руководил этими стрельбами опытный артиллерист, заместитель комполка по артиллерии подполковник Петр Савельевич Пригожин. Метод у него был такой: одной самоходкой очень быстро произвести пристрелку и лишь затем включать весь полк в стрельбу на поражение. Только добившись подавления или уничтожения целей, полк уходил в свой район, где, возбужденные и радостные, довольные результатами, мы приводили в порядок свои самоходки.
Однажды после стрельб неожиданно объявили сбор личного состава полка:
— Всем на политинформацию!
Собрал нас замполит Рудаков. Очень хороший был человек, высокообразованный, культурный, порядочный — одним словом, ленинградец. И новость Алексей Николаевич объявил долгожданную:
— Товарищи бойцы и офицеры! Сегодня, 6 июня, союзные войска высадились в Нормандии, на севере Франции! Второй фронт открыт!
Мы все обрадовались, теперь полегче нам станет! Замполит нас утихомирил и провел политинформацию, разъяснил значение для наших войск высадки десанта союзников.
Все мы желали, чтобы союзники скорее Второй фронт открывали. Но мы немного были информированы: знали, что наше руководство настаивает открывать, а они ссылаются, мол, не готовы. Вот и все.
Сейчас-то это просто расшифровывается. Черчилль не любил фашистов, но не любил и сталинистов, для него, по существу, они были одинаковы. Он считал так: пусть они друг друга уничтожают, а мы потом будем диктовать свою политику. И американцы к этому были склонны; хотя когда Рузвельт у них был, то он более благоприятно к нам относился. Помогал Красной Армии, чем мог, подводные лодки, бронекатера из Америки получали.
Союзники десант высадили на Сицилии, потом занимались с итальянскими войсками, заключали договор. А что касается Европы, ее севера — полуострова Нормандии, тут они не спешили. Во-первых, из-за того, что не заинтересованы были. Во-вторых, и побаивались. Они помнили Арденны, как немцы там дали им в зубы. Зато потом-то они такую армаду подготовили! Кораблей там было, самолетов — видимо-невидимо! Много, очень много.
Но самое главное, что у нас теперь отрицается и даже непорядочно отрицается — это то, что они нам здорово помогли по ленд-лизу. Я назову несколько цифр. Они нам дали 14 тысяч танков, 17 тысяч самолетов. Может, это было не так много, но в моменты, когда наша судьба висела на волоске, это было весомо. Не сразу все давали, но тысячу танков подбросят, все-таки что-то уже есть; танки, правда, были у них неважные. Или 1000 самолетов перегонят, а самолеты были хорошие — «аэрокобры», они лучше «мессершмиттов». А 400 тысяч грузовых автомобилей, «студебекеров» и «доджей», — это что-то значит, когда у нас весь транспорт был потерян. 351 800 «виллисов» — пикапов полулегковых, которые таскали по нашему бездорожью 45-мм противотанковые пушки и на прицепе еще расчет с боекомплектом, а боекомплект — это 200 снарядов! Это разве не помощь? Металл стратегический цветной, мы же оставили все на Украине — Никополь, у нас поэтому не было подкалиберных снарядов, не из чего было делать, там для сердечника нужна хромоникелевая, вольфрамовая сталь. Резину давали, обуви много, где-то порядка 400 млн. пар ботинок. 14 млн. тонн продуктов.
В цифрах мы, конечно, ничего этого тогда не знали, но «студебекеры», «виллисы» у всех на глазах были, и тушенку американскую интенданты нам доставляли. Мы еще и в сорок шестом эту тушенку ели и сало «лярд», обыкновенное было сало, только в необычной упаковке: в банках или в виде колбасы.
Я это все к чему говорю? А к тому, что не хочется неблагодарным быть.
Но я отвлекся.
Под Ковелем, находясь в обороне, мы, между вылазками на огневые позиции, немногие свободные часы использовали для отдыха. Тут уж молодость брала свое, играли в городки, волейбол, шахматы, устраивали соревнования по борьбе, а вечерами пели, танцевали; изредка привозили нам кинофильмы. В борьбе и городках и близко не было равных архангельскому богатырю Петру Терехову, он в момент и без большого труда любого клал на лопатки, а городошная бита, запущенная его мощной рукой, летела со свистом, как болванка из пушки «элефанта».
Забавы у нас были, конечно, наивно-примитивные, исходя из подручных средств. В один из погожих дней в полку проводилась командирская учеба. Занимались офицеры всех подразделений и служб, но из командования полка никто не присутствовал. Занятия по инженерной подготовке подходили к концу, когда мы обнаружили хорошо замаскированную в колее дороги учебную противотанковую мину. И надо же было именно в это время показаться на спуске горы машине начтыла майора Черняка. Не помню кто, но кто-то из командиров подразделений предложил проверить майора на храбрость. Быстро вложили в гнездо взрыватель МУВ-5, запорошили мину землею, ветками и залегли в кустах возле дороги, притаились, ожидая машину. «Виллис» правым колесом наехал-таки на мину, и взрыв произошел довольно сильный. Небольшое облачко дыма окутало вставшую машину. Шофер, видно, сильно испугался и, растерявшись, никак не мог включить заднюю передачу. Майор тоже малость припугнулся, сразу выскочил на обочину — лицо багрово-красное, остановился в недоумении, широко расставив ноги в хромовых сапогах. А мы из кустов: «Ха-ха-ха!» — и вскочили на ноги. Он тут понял, погрозил кулаком и захохотал вместе с нами, подрагивая солидным животом. Экзамен на храбрость Антон Парамонович выдержал успешно.
Через день начальник артвооружения полка капитан Дектярев проводил с офицерами занятия по стрельбе с закрытых позиций. Мы все сидели на теплой земле, борясь с дремотой, а он рассказывал про буссоль, стоявшую на треноге перед слушателями. В это время вернулся из корпуса начфин полка старший лейтенант Горпенчук, увидел, что офицеров «фотографируют», подхватился бегом и уселся в первый ряд, поставил рядышком свой портфель с деньгами. Капитан, сообразив, в чем дело, быстро перевоплотился из преподавателя в «фотографа»: всех поправляет, как лучше сесть, кому куда встать. Мы тоже включились в игру, подтянулись поближе, прихорашиваемся. «Фотограф» трижды предупреждал, что снимает, закрывая и открывая объектив ладонью. Офицеры смеялись, посматривали на начфина, и Аркадий Ануфриевич все-таки заподозрил, что над ним подшутили. Но только дня через три признался:
— Да ведь буссоль-то я видел впервые, потому и принял за фотоаппарат. А сфотографироваться и послать своим до того хотелось!
Вот так мы развлекались, шутили. Смешно, конечно.
Со второй половины июня немцы стали ежедневно наносить по району расположения полка бомбоштурмовые удары, иногда по нескольку налетов за день, применяя и 1000-килограммовые бомбы. Надежно укрытые и хорошо замаскированные машины от этих налетов не пострадали, не пострадали и люди, все своевременно уходили в добротно оборудованные укрытия, так как о налетах люфтваффе нас загодя предупреждала служба ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения и связи.
В один из таких налетов я сидел на башне самоходки, писал письмо домой, а экипаж спрятался в окопе под машиной. Настроение у меня, вроде беспричинно, было наисквернейшее, обычно это бывало перед какой-нибудь неприятностью, и я безучастно воспринял бомбежку, не спешил прятаться в башне или окопе, продолжал свое письмо. Буквально за секунды взорвалось три бомбы в нескольких десятках метров от самоходки, и тут же по кронам деревьев над батареей ударили пулеметные очереди. Конечно, немцы бомбили и стреляли наугад, бесприцельно, так как не могли видеть наши отлично замаскированные машины. Но три пули все-таки угодили в запасной топливный бак, закрепленный на левом надкрылке. Быстро заделав отверстия деревянными пробками, я закончил письмо. Через несколько минут все стихло, люди опять без опаски ходили по расположению полка.
Как оказалось, это было только предвестием беды.
Вскоре мимо меня в глубь леса прошли командир 2-й батареи лейтенант Миша Зотов и старший писарь штаба полка, а проще говоря, машинистка Аня Майорова, я смотрю, они мишень самодельную понесли, хотели потренироваться в стрельбе. Аня была очень интересная, да, что там, — просто красавица, я мало таких женщин встречал. Все мужчины полка смотрели на нее с восхищением. А Либман был некрасивый, маленький, страшный, вдобавок еще и тупой, но в офицерском кругу ходили настойчивые слухи, что Либман имеет на нее какие-то виды, и уже не просто виды, хотя человек он был семейный, имел двоих детей.
Из глубины леса послышалось несколько выстрелов. А минут через двадцать мимо самоходки на носилках пронесли раненую Аню. Все недоумевали, как это могло случиться?! Потом Миша нам рассказал, что он стрелял первым, сбил мишень, отдал пистолет Ане и пошел поправлять, внезапно сзади раздался выстрел — она в себя стрельнула! Старший врач Григоров оказал Ане первую помощь и отправил в медсанбат дивизии. Все мы переживали и сокрушались из-за случившегося, но, конечно, больше всех горевал Михаил. А тут еще раз за разом его стал вызывать оперуполномоченный Смерша лейтенант Белоглазов, заставлял писать объяснения. Михаилу и так было нелегко, эта девушка из села Красновидово в Татарии была изумительной красоты, кроткого нрава, и Миша испытывал к ней самые нежные и серьезные чувства. Через два дня в полку стало известно, что операция по удалению пули прошла нормально, самочувствие раненой удовлетворительное. Аня осталась жива. Позже Григоров рассказал мне, что вырезали пулю со спины; пуля прошла мимо сердца, не задев его, так что девушке повезло. Все радовались такому исходу, по инициативе Михаила большая группа офицеров даже написала Ане воодушевляющее письмо.
Мы все думали-гадали, почему она это сделала, и сошлись на одном: видно, невтерпеж ей стало в штабе.
И вот, через годы… В общем, промашка у меня случилась! Ездил я в Горький (еще не Нижний Новгород) на профсоюзную конференцию, обедали мы в ресторане — и что-то мне померещилось, когда взглянул я на буфетчицу. Только потом, уже мы уехали, я вдруг понял: это была Аня. Как же я жалел! Подошел бы поговорить, расспросить, я ведь тогда материалы для книги собирал, а она много интересного могла рассказать…
Через день в полк утром прибыли командиры частей и соединений 47-й армии во главе с командармом генералом Гусевым. Прибыли они на однодневные сборы по изучению наших самоходок, с которыми им предстояло взаимодействовать в предстоящих боях. Командование полка направило генералитет в мой взвод. Сначала Павел Ревуцкий провел для них двухчасовое занятие: на примере своей самоходки рассказывал и показывал генералам и полковникам тактико-технические параметры и устройство машины. Потом мой экипаж демонстрировал вождение — как самоходка берет сложные препятствия, стрельбу с коротких остановок. Старшина Михайлов, мой механик-водитель, удивил всех мастерством в преодолении противотанкового рва, крутого подъема, глубокого брода, эскарпа и контрэскарпа. Наводчик старшина Быков тоже не подвел наш экипаж, взвод да и всю батарею с полком: поразил две цели с первого выстрела и одну со второго, хотя цели были в кустарнике и широком секторе.
В конце занятий большие командиры выразили полное удовлетворение проведенными сборами, убедившись в немалых боевых возможностях и высоких технических данных самоходок. Командарм объявил благодарность обоим экипажам нашего 1-го взвода — за мастерство, а замам комполка Пригожину и Базилевичу — за организацию занятий.
Пообедав, начальство отбыло. Но перед его отъездом мы с Ревуцким оказались невольными свидетелями нелицеприятного разговора командующего бронетанковыми войсками 47-й армии генерала Кретова с зампотехом полка майором Базилевичем.
— Товарищ Базилевич, вы почему не выполнили июньский план по металлолому?!
— Товарищ генерал! Да где ж я, в п… возьму сто тонн лома, если мы не подбили ни одного танка?!
— Товарищ Базилевич, вы не материтесь, а выполняйте план! — сердито обрезал генерал.
— Чего не материтесь, товарищ генерал! Откуда мне этот чертов план взять?!.. Самоходки, что ли, свои сжигать? — стоял на своем зампотех.
— Не зарывайтесь, майор! Все сдают, а вам что, закон не писан?!
Так и разошлись оба злые. Смелый оказался мужик наш зампотех!
Наступил вечер 5 июля. Комполка Либман собрал на своем КП офицеров. В просторном, добротно оборудованном блиндаже было тесновато и душно, но стало совсем не по себе, когда майор в присутствии всех офицеров взялся читать нравоучение своему заместителю Базилевичу.
— Ты почему матерился, разговаривая с генералом Кретовым?!
— А что мне оставалось делать, если армия спустила полку непосильный план по металлолому?! Мы ведь еще ни одного танка не подбили! Не сдавать же свои самоходки!.. — опять выматерился зампотех.
— Тебя же за это снимут!
— Пусть снимают за ругательство, чем судить будут за невыполнение приказа! — с присущим ему достоинством ответил Базилевич и уселся на табурет.
На том и закончился неприятный диалог, и в блиндаже воцарилась тишина, офицеры молча укладывали на планшеты топографические карты.
К нашему большому удивлению, свой первый боевой приказ комполка поручил отдать начальнику штаба. Майор Шулико встал, выпрямился, на голову превысив командира полка, и грозным взглядом обвел присутствующих, отчего даже шелестение картами прекратилось. По памяти, глядя на карту, четким командирским голосом начштаба отдал приказ:
— Завтра, на рассвете, во взаимодействии с 68-й отдельной Калининской танковой бригадой и частями 165-й стрелковой дивизии переходим в наступление в направлении Дубова — Мощона — Кругель — Парадубы. Задача: к исходу дня овладеть рубежом Кругель — роща двумя километрами восточнее Кругеля. В дальнейшем наступать в направлении Парадубы — Забужье.
В ночной темноте, в густых облаках пыли, с выключенными фарами полк на малых скоростях выходил на исходные позиции. Водители ориентировались только по задним габаритным фонарям впередиидущей самоходки. На привале, когда заглушили двигатели, стал слышен гул идущих на восток вражеских ночных бомбардировщиков. Нас они не заметили, и на рассвете, когда наша артиллерия уже вела артподготовку, мы без происшествий вышли на рубеж развертывания.
Артподготовка длилась тридцать минут. Затем авиация нанесла бомбоштурмовые удары по вражеским позициям. И началось наступление. В атаку одновременно двинулись тяжелая техника и пехота. Завязались упорные бои за первую позицию, видимо, главную в обороне противника. Танки, самоходки, пехотинцы медленно, за огневым артиллерийским валом продвигались вперед. К полудню вражеская оборона была прорвана, и мы подошли к населенным пунктам Дубова и Мощона. Здесь противник оказал очень упорное сопротивление. Сгорели два наших танка и немало полегло пехоты. Но к исходу дня мы овладели этими населенными пунктами, которые, по существу, входили в систему обороны Ковеля. Весь экипаж в бою проявил себя очень хорошо, действовал слаженно, а заряжающий Мозалевский, по моей подсказке, даже разжился трофейным пулеметом МГ-42, когда выбили немцев из первой позиции.
Преследуя отходящего противника ночными боевыми действиями, к рассвету 7 июля мы вышли на рубеж Кругель — лес двумя километрами восточнее Кругеля. Дальнейшее наступление было остановлено мощным огнем артиллерии, танков и штурмовых орудий с опорного пункта врага на высоте 197.2.
Быстро поставили танки и самоходки в ямы и за складки местности, как следует замаскировали. Немцы обстреливали наш лес, но неприцельно, наугад. Было так душно и жарко, что даже ночной лес не спасал от июльского зноя, у нас и танкистов были мокрые комбинезоны, а сами мы — чумазые, как кочегары.
Едва первые лучи солнца скользнули по темно-зеленой кайме леса, офицеры полка уже собрались в кустарнике перед исходным рубежом. Отсюда майор Шулико уточнил командирам подразделений элементы и огневые точки вражеской обороны, поставил боевые задачи и дал указания по взаимодействию с танками и пехотой по рубежам. Затем начальник полковой разведки капитан Марченко показал нам, где стоят «элефанты» и «тигры», и пояснил:
— Самая сильная оборона создана противником на высоте 197.2. На вершине высоты находится большое кладбище с каменными надгробиями, мраморными плитами и гранитными часовнями. Все это служит противнику надежным укрытием не только для пехоты, но и для танков и штурмовых орудий.
В нескольких десятках метров от нас возвращались, также с рекогносцировки, офицеры танковой бригады во главе с комбригом подполковником Тимченко. Подумалось, грозная сила сосредоточилась в этом лесу: танковая бригада, два самоходных артполка, три полка пехоты и несколько дивизионов артиллерии! И это понятно: перед фронтом наступления была прочная долговременная оборона противника, первая позиция которой проходила по трем господствующим высотам: 185.7–181.1–197.2.
На двухкилометровом хлебном поле, отделявшем нас от неприятеля, колыхалась под ветром высокая переспевшая рожь. В наступившей предгрозовой тишине казались громкими даже переговоры между собой экипажей, уже занявших места в боевых машинах. Тихо было и в лагере противника, не считая изредка стрекотавших сквозь марево хлебного поля пулеметных очередей.
И вот раздался грохот наших орудий! С воем проносились снаряды и мины над головами, взрываясь фонтанами земли и осколков на вершине и скатах высоты 197.2. Еще не закончилась артподготовка, как к нам прибежал комбат Ворошилов:
— Пойду в атаку на вашей машине! — и прыгнул в башню.
В небо взвились три зеленые ракеты, выпущенные комдивом 165-й стрелковой дивизии полковником Каладзе. Тотчас взревели десятки танковых моторов! Боевые машины грозно двинулись на врага! За танками шли самоходки и пехота! Во втором эшелоне продвигался 1821-й самоходный артполк тяжелых самоходок СУ-152 майора Громова как резерв командира 129-го стрелкового корпуса генерала Анашкина.
Судя по выражению лиц членов экипажа и переговорам других самоходчиков, настроение у всех было приподнятое, сомнений в успехе наступления ни у кого не было. Видно, лишь мне показалось, что артналет для столь прочной обороны противника был слишком коротким и немассированным, а авиационной подготовки почему-то и вовсе не было.
Только танки и самоходки оторвались от леса, как ожила, зашевелилась, ощерилась огнем вражеская оборона! Совсем рядом начали рваться снаряды! Пронизывали пространство пулеметные очереди! Заполыхала пересохшая рожь — сначала местами, но огонь быстро распространялся, и ветер гнал в нашу сторону красные языки пламени с длинными шлейфами гари. От жары и дыма в самоходке стало невыносимо душно, хотя работали все вытяжные вентиляторы и мощный вентилятор маховика двигателя. Трудно было дышать, но еще труднее — рассмотреть танки и пушки врага. Даже языки пламени из орудийных стволов едва просматривались сквозь задымление, огонь приходилось вести по слабо видимым контурам целей. Наша самоходка шла курсом на вершину высоты метрах в тридцати за танками, в интервале между ними. Правее двигалась машина Ревуцкого. Остальные самоходки продвигались по левую от нас сторону.
Я выглянул из люка, чтобы лучше рассмотреть поле боя и сориентироваться в обстановке. По всему фронту наступления навстречу горящему с треском житу медленно продвигались «тридцатьчетверки», ведя огонь с ходу из пушек и пулеметов — как спаренных с пушкой, так и курсовых[59]. Сзади в интервалах между танками наступали самоходки, периодически замирая на несколько секунд, чтобы с остановки произвести выстрел. Вражеские снаряды и мины рвались по всему фронту наступления и на всю глубину наших порядков! Рикошеты ударяли то в стальные корпуса машин, высекая конусное белое пламя, то почти горизонтальным веером взрыхляли землю возле гусениц! Вражеские пулеметы многослойным свинцовым ливнем так поливали поле боя, что наши пехотинцы не могли продвигаться даже по-пластунски, вынужденные наступать исключительно в створе танков и самоходок, под прикрытием корпусов.
Миновали широкую полосу дыма, и впереди слева я увидел два горящих танка, с горечью подумал о сгоревших экипажах и что ждет остальных на этом открытом всем ветрам полыхающем поле, пожравшем уже на первом часе боя два танка. Немало погибших и раненых было и в пехоте. Пристально вглядываясь в зловещую оборону немцев, мне удалось заметить, откуда бьет по самоходке пушка, тут же скомандовал по ТПУ наводчику:
— Сергей! По пушке возле трех берез! Прицел пятнадцать! Огонь!
— Дорожка! — последовал доклад механика, и самоходка плавно остановилась.
Сквозь дымовую завесу с большим трудом разглядел разрыв нашего снаряда чуть ближе пушки и уточнил наводку:
— Прицел шестнадцать! Огонь!
— Товарищ лейтенант, пушка исчезла! — доложил Сергей Быков.
— Ищи влево и вправо от прежней позиции!
Но уже блеснул язык пламени от левой березы! Мы почувствовали удар по корпусу и услышали взрыв! Пламенем осветило левую часть машины!
— Короткая! Огонь! — скомандовал Сергей и произвел выстрел.
Мгновенно за выстрелом услышали в наушниках доклад Быкова:
— Цель поражена!
Комбат Ворошилов периодически высовывался из люка, просматривал поле боя и, переводя нагрудный выключатель шлемофона на «внешнюю связь», по радио давал команды командирам. Когда он выглянул в очередной раз, по нашей самоходке рикошетом ударил снаряд и разорвался у правого борта — одним из осколков Ворошилов был ранен в грудь. Ранение было тяжелое, но комбат сознание не потерял. Быков и заряжающий Мозалевский бросились делать перевязку, уложив комбата за башню на телогрейки. Я дал команду механику двигаться задним ходом и связался по радио с командиром 2-го взвода Бакуровым, быстро проинформировал:
— Сергей, ранен комбат, везу его на медпункт. До моего возвращения командуй батареей.
— Понял. Выполняю, — принял Бакуров.
Комбат был в сознании и сильно переживал, что не вовремя его ранило, говорил он очень слабым голосом, приходилось прислонять ухо к его побелевшим губам.
— Очень жаль… не удалось участвовать… пересечь госграницу… Высота… тебе приказываю командовать батареей, — совсем ослабевшим голосом отдал свой последний приказ комбат и притих.
На опушке леса самоходку остановил незнакомый капитан, грубо крикнул:
— Что, удираешь с поля боя?! — и положил руку на кобуру пистолета.
— Я везу тяжелораненого комбата на полковой медпункт, товарищ капитан, а вам советую выбирать выражения и не хвататься за оружие, его и в самоходке вполне достаточно, — урезонил я капитана, догадываясь, что это оперсмерш бригады.
— Ладно, поезжай! Но я прослежу твое возвращение! — стоял на своем контрразведчик.
С Михаилом Андреевичем Ворошиловым мы тепло распрощались, передав его с рук на руки старшему врачу Григорову и санинструктору Наде Наумовой. Но тогда же я понял, что прощаюсь с комбатом навсегда.
К медпункту на «виллисе» подъехал начштаба Шулико и, узнав в чем дело, приказал мне принять командование батареей.
Вернувшись в боевые порядки, мы увидели, что наши части почти не продвинулись. Пылали еще три танка бригады. На душе от потери комбата было тяжело. Тут в чем-то была и моя вина: он пересел на мою самоходку как к самому опытному офицеру батареи, имевшему за плечами Сталинград, Курск, битву за Днепр, Левобережную и Правобережную Украину, и теперь я нещадно ругал себя, что не предупредил комбата об особенностях ведения боя на самоходках — в отличие от танков, на которых он воевал прежде. Там ходили в атаку с закрытыми люками, а на самоходках мы чаще наступали с открытыми, за исключением случаев, когда действовали в боевых порядках противника. И еще: не догадался я подсказать комбату, что больше пяти секунд выглядывать из-за люка нельзя — сразит снайпер или достанет шальная пуля, а если услышишь, что летит снаряд или мина, убирайся в башню.
Бой к этому времени достиг максимального накала. Продвижение наше почти остановилось, на исходе были и боеприпасы. По запросам командиров батарей комполка Либман приказал командиру транспортного взвода Лопухину подвозить снаряды прямо в боевые порядки. В той обстановке приказ это был, мягко говоря, неразумный. Выполняя его, техник-лейтенант Филипп Лопухин успел заправить только две самоходки, на подходе к третьей вражеским снарядом разнесло и махину «студебекера» со всеми боеприпасами, и команду заправщиков, далеко разбросав останки людей и машины. После этого стали заправляться боеприпасами в лесу, выводя из боя по одной самоходке.
Вспыхнул еще один танк. За ним — самоходка лейтенанта Алексея Прокофьева, наступавшая левее нас, и никто из машины не выскочил, видимо, все погибли. Я помчался к самоходке. Оказалось, снаряд попал в открытую башню. Если уж в башнях начали рваться снаряды!.. Спазмы давили горло от бессилия чем-то помочь! Пришлось мне под градом пуль ни с чем бежать к своей самоходке. Возвращаясь, увидел, как загорелись еще два танка и самоходка. Сразу же дал команду всем экипажам батареи:
— Маскировать машины дымовыми гранатами и шашками! — Заодно спросил взводного-два Бакурова: — Чья самоходка сгорела?
— Младшего лейтенанта Чубарова. Вместе с экипажем.
Час от часу наше положение становилось все трагичнее. Подумал: и сгорим все, и задачу не выполним! В это время в эфире прозвучала циркулярная команда:
— Я «Сокол»! Всем вперед! — Это был позывной командира танковой бригады подполковника Тимченко.
Мимо нас на большой скорости прошел танк комбрига! Сразу рванулись вперед все танки и самоходки! Уже наметился захват высоты! И тут у подножия высоты разом подорвались три танка! Неожиданно для нас там оказалось минное поле! Правильно оценив обстановку, комбриг отдал приказ:
— Всем отойти на исходные позиции!
Отходили, прикрывая друг друга и пехотинцев огнем орудий.
Пока расставляли самоходки на прежние позиции, приводили их в боевую готовность, в полковых походных кухнях подвезли еду, сразу обед и ужин. Начинало темнеть, самоходчики и танкисты, освободившись от дел, собирались группами, в деталях обсуждая закончившийся бой, с болью называли имена погибших и раненых. Ребята из экипажа младшего лейтенанта Саши Грабовского рассказали, что их командир, тяжело раненный в глаз, находится в медсанбате и до сих пор не пришел в сознание. К сожалению, из-за непрерывных боев мы так и не узнали дальнейшей судьбы Александра Даниловича, а был он отличным товарищем и интересным рассказчиком: плавая на торговых судах Рижского морского торгового флота, ему удалось побывать во многих странах. Отличали его и культура поведения, душевность и личная храбрость.
В экипаже младшего лейтенанта Петра Терехова произошла еще более трагическая история. Их командир стоял за крышкой открытого люка, и на последних минутах боя снаряд ударил прямо в крышку, вместе с ней отсекло и голову человеку.
— Вот так! От какого-то поганого фрица погиб наш архангельский богатырь! Такой сильный человек, а не стало в одно мгновение… — тяжко потупился лейтенант Николай Трошев, его самоходка шла в атаку рядом с машиной Терехова.
Вспомнили и Филиппа Лопухина, от которого ничего не осталось — и похоронить-то человека оказалось невозможно! И многие еще погибли. Проклятая высота!
Через час после ужина офицеров собрал начштаба и произвел разбор боя, указав на допущенные ошибки, связанные с трудностями местности, невыгодными для нас в тактическом отношении: на сильно укрепленную оборону противника наступать приходилось по открытому полю, без единого дерева и каких-либо складок рельефа. Прибывшие с начштаба его заместители капитаны Корольков и Марченко подходили к командирам подразделений и тихонько, чтобы не мешать работе, спрашивали и записывали потери. Начштаба подвел итоги:
— На завтра, товарищи офицеры, боевая задача остается прежней: овладеть господствующей высотой 197.2. Это ключ всей обороны противника. Другого приказа не будет. Выход в атаку в семь ноль-ноль. Поддерживаем по-прежнему 68-ю танковую бригаду и 165-ю стрелковую дивизию.
Подъехал полковой экспедитор с письмами. Одно письмо было на имя лейтенанта Алексея Прокофьева. Прошли считаные часы после его гибели! Несколько человек, друзей Алексея, собрались в кустарнике овражка и при свете карманного фонаря вскрыли конверт. Письмо оказалось от девушки. Мы, словно перед ней, сняли шлемы. Письмо прочитали вслух. Оно было трогательным и нежным, с думами о будущем. Читали поочередно, спазмы давили горло, лишая голоса, было обидно до слез за судьбу Алексея и его девушки. Ответ писали тоже сообща. Не запомнилось ее имя, но Алексей был самым интересным офицером в полку, стало быть, и девушка была красивой, под стать ему. И вот один снаряд, выпущенный каким-то немцем, сжег счастье двух влюбленных. Мы сначала описали мужество и героизм Алексея, что он погиб за Родину, что он навсегда останется в наших сердцах другом и боевым товарищем. В конце письма попросили ее подготовить родителей Алексея к трагической вести. Обратный адрес списали с письма девушки: «Ивановская область. Макарьевский район. Село Юрово». Некоторые из ребят, писавших это письмо, погибли уже на следующий день.
Было совсем темно, когда к оврагу, где стояли кухни и ужинали последние подразделения, пришедшие после ремонта самоходок, подкатил «виллис». Приехали комполка Либман, замполит Рудаков и телефонистка, очень симпатичная девушка Удодова Валя, жена начальника связи полка капитана Омельченко; недавно комполка откомандировал капитана якобы на операцию аппендицита. Майор тут же, в овраге, собрал офицеров и коротко приказал:
— Завтра во что бы то не стало следует овладеть высотой 197.2! — И тут же невнятно намекнул, что сегодня мы действовали нерешительно. — Это приказ командующего армией и мой приказ! — закончил повелительным тоном из темноты комполка.
Потом с нами долго и душевно разговаривал подполковник Рудаков. О погибших ребятах говорил чуть ли не со слезами на глазах. Когда мы прочитали ему письмо к девушке Леши Прокофьева, Алексей Николаевич сильно разволновался и попросил добавить, что за мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, Алексей Прокофьев представлен к ордену.
На прощание Алексей Николаевич с какой-то особой значительностью произнес:
— Завтра надо одолеть врага и овладеть высотой. Я прошу всех вас хорошо подумать, каким образом можно добиться этого.
Машина с командованием ушла в тыл.
Только позднее понял я смысл его последних слов, оказалось, кто-то из командования загодя доложил наверх, что высота взята.
Чтобы немного успокоиться, я прошелся по расположению батареи, заодно проверив несение службы непосредственного охранения. На обратном пути встретил разведчиков и саперов во главе с начразведки Марченко, одетые в маскхалаты, они несли миноискатели и щупы, прошли они в сторону немцев.
Улегся рядом с ребятами на теплую броню моторного отделения, но заснуть не мог, хотя уже две ночи не спал. Думал о завтрашнем бое. Как овладеть высотой в такой неблагоприятной для нас обстановке?! Если будем наступать так же, как сегодня, сожгут все наши танки и самоходки, а высоту не возьмем. Значит, эту треклятую высоту нужно как-то обойти, подобраться с тыла, тогда немцы сами ее оставят. И пришло решение: наступать надо левее высоты! Там, в лесу, по данным нашей разведки, нет ни танков, ни штурмовых орудий! Там у немцев находится только артиллерия, а прислуга пушек не защищена броней да и скорострельность полевых пушек ниже танковых! Значит, там легче будет вклиниться в оборону врага! Но что скажут на это ребята?! Согласятся ли с моими соображениями? Никто в экипаже не спал, вероятно, думая о предстоящем бое, каждый понимал: для любого из нас он может оказаться последним.
— Вот что я надумал, — начал я, приготовившись к длинной дискуссии. — Давайте первыми выйдем на артиллерийские позиции немцев между высотой и Кругелем — раздавим их орудия!
И неожиданно все сразу согласились! Рассчитав, что лучше рискнуть, мчась на пушки каких-то пять-десять минут, чем целый день находиться под ударами множества артиллерийских орудий, танковых пушек и штурмовых орудий.
— Яков Петрович, ты же имеешь большой опыт, — обратился я к механику-водителю Михайлову, — знаешь, как наступать на пушки зигзагами, избегая прямых попаданий. Думаю, и на сей раз выдюжишь.
— Что ж, знакомы с этим. Наверно, нынче это лучший вариант, — спокойно ответил старый опытный танкист без сомнений в голосе.
Все смолкли. Я посоветовал:
— А теперь поспите хотя бы час.
Я был восхищен патриотизмом людей, готовых к самопожертвованию, и подумал: уж больно мы расхвалили нашу «тридцатьчетверку» — мол, лучший танк в мире, равных ему нет! А за один сегодняшний день их сгорело, наверное, десятка полтора да плюс три наших самоходки, созданные на базе этого танка. У немцев же, я видел, горело два или три танка, и то это были легкий Т-III и средний Т-IV, а не тяжелые танки или штурмовые орудия. И это логично, ведь у «пантер» и «тигров» броня в два раза толще, чем у «тридцатьчетверки», и пушки значительно мощнее, не говоря уж об «элефанте», у которого броня лобовой части достигает 200 мм, а пушка на 1000 метров пробивает броню 165 мм.
Тенденция считать Т-34 лучшим танком Второй мировой войны сохранилась и поныне. Хвалят все — конструкторы, инженеры и техники, рабочие-танкостроители и генералы, народ, школьники, даже немецкие генералы после войны в журнале «Милитертехник» писали, что они войну проиграли лишь потому, что у русских было очень много танков Т-34.
На самом деле «тридцатьчетверка» была самым сильным танком, кроме КВ, до апреля 1942 года, а к апрелю 1942 года немцы модернизировали танк Т-IV: увеличили его лобовую броню до 70 мм и поставили на него длинноствольную 75-мм пушку, которая на 1000 метров пробивала броню 111 мм, и танк стал называться Т-IVФ.
Танк Т-34, безусловно, хороший танк, особенно когда на него была установлена 85-мм пушка. Машина имела отличную скорость, большой запас хода, высокую проходимость и надежный двигатель. Используя эти качества, можно было без потерь сближаться с немецкими танками примерно на 500 метров и тогда драться на равных, так как, по существу, мы убирали огневое преимущество немцев. А вот наступать фронтально два километра по открытому полю было не только неразумно, но даже преступно. Но в те времена об этом мы могли думать только про себя, и, не дай бог, кто похвалит вражескую технику или даже какую-то деталь ее — штрафбат обеспечен.
Начало светать, люди еще спали, и я решил побриться: перед такой схваткой выглядеть надо опрятно.
За час до атаки офицеров опять собрал на рекогносцировку начальник штаба. Каждому подразделению, взводу, экипажу уточнялась на местности боевая задача. Когда подошла очередь нашей 3-й батареи, я предложил план прорыва в тыл противника между высотой 197.2 и Кругелем. Майор Шулико согласился и переместил нашу батарею на левый фланг полка, придав нам взвод автоматчиков младшего лейтенанта Журова.
И вот наступление началось! Артиллерия уже заканчивала огневую подготовку атаки. Танки, ревя моторами, выходили из леса, на ходу разворачиваясь в боевой порядок. Наша самоходка пока стояла на месте, нужно было выждать, пока разгорится бой, чтобы проскочить незаметнее. Командиры взводов Ревуцкий и Бакуров еще на исходных позициях получили указание поддержать огнем с места действия нашей самоходки, а потом, после выхода ее на позиции вражеской артиллерии, атаковать в том же направлении.
Противник, как и вчера, открыл сильнейший огонь по атакующим танкам и самоходкам. Наши экипажи тоже вели огонь из пушек и пулеметов, медленно продвигаясь вперед, маскируя машины дымовыми гранатами. Но уже в первые минуты боя немцы подожгли танк и самоходку, которой после ранения Саши Грабовского командовал Илья Горелик. Объятая пламенем, самоходка остановилась, из башни выскочил в горящем комбинезоне только командир и бросился бежать. От ветра и бега он сразу превратился в бегущий факел, на голове его не было шлемофона, горели волосы. Закрывшись пеленой дымовой гранаты, остановилась самоходка, шедшая рядом с машиной Горелика. Из башни выскочили двое, кинулись наперерез горящему, нужно было уронить его на землю, чтобы справиться с огнем. Ребята были метрах в десяти, когда он рухнул на землю. Подбежав, они сорвали с Ильи горящий комбинезон, одновременно катая его по земле, и потушили пламя. Я видел, как они склонились над лежащим, а потом сняли шлемы. Илья был мертв. Наш экипаж тоже обнажил головы. Перед глазами промелькнул Илья, каким я видел его в последний раз перед атакой: его высокий рост как-то стушевался, красивое молодое лицо осунулось, постарело, на глазах — росинки слез, наверное, он предчувствовал свою гибель, — и стало так мучительно жалко этого парня, погибшего в восемнадцать лет! В первой же своей атаке! После боя мы узнали, что бегали спасать Илью лейтенант Коля Трошев и его заряжающий Кафий Юнисов. Обратно к самоходке они добирались по-пластунски под сильным огнем крупнокалиберных пулеметов и минометов, бивших с этой зловещей высоты.
Повторил батарейцам задачу:
— Мы одной самоходкой идем в атаку, а вы нас поддерживаете с места. Все понятно?
— Понятно.
Я обратился к экипажу:
— Ребята! Семи смертям не бывать, а одной не миновать! Яша, зигзагами, пошел! — скомандовал механику, вглядываясь в темно-зеленую опушку на западных скатах высоты.
Самоходка с легкостью взяла старт, прыгнув через окопы пехоты. И понеслись мы по полю! Яша столько часов вождения имел, он самоходку, как игрушку, водил! Противник ощетинился на атакующих жерлами многих орудий, но пока молчал, и машина шла почти ровно, слегка маневрируя, чтобы не допустить попадания с первого выстрела. Метров через пятьсот Яков начал мастерски рыскать, не снижая скорости. Вражеские артиллеристы по-прежнему молчали. Прошли еще метров триста, слыша только выстрелы сзади, — это экипажи батареи вели огневую поддержку нашей самоходки. Внезапно фонтанами земли взметнулись разрывы, окольцевав самоходку со всех сторон! Но мы продолжали на максимальных скоростях нестись вперед! Я в тот момент почему-то не думал о прямом попадании, боялся одного: только бы мы не остановились! Первый рикошетный удар пришелся по левому борту, заставив содрогнуться машину, пламенем взрыва осветило всю самоходку, что, видимо, создало у немецких артиллеристов уверенность, что мы горим. Если мы продолжаем мчаться — значит, не горим! — подумал радостно и не стал отвлекать экипаж командами. До леса оставалась самая малость — всего метров триста! И тут мы почувствовали один за другим пять рикошетных ударов — они не только сотрясали, даже слегка разворачивали мчавшуюся с уменьшенным сцеплением с грунтом самоходку! Зато мы уже могли рассмотреть, что половина, а возможно, и больше прислуги вражеских орудий разбежалась, а остальные нервно суетились возле казенников и панорам, огонь их сделался малоприцельным.
— Сергей! Из пулемета, по артиллеристам! Огонь! — скомандовал заряжающему Мозалевскому, благо позавчера он прихватил трофейный пулемет.
Пока Сергей еще не очень умело и уверенно, но все-таки обстреливал последние расчеты, разбегавшиеся от орудий, немцы успели нанести по нам еще два рикошетных удара. И тут мы наскочили на них! Давить орудия Яша не стал, просто сковырнул и опрокинул пушек пять, нанося удары резкими поворотам самоходки, — это была его месть фрицам, пытавшимся нас сжечь! Самоходку Яков Петрович остановил только за огневыми позициями осиротевших и уже не опасных для нас орудий, нужно было дать остыть сильно перегретому двигателю. Но Сергей, не прерываясь, продолжал бить длинными очередями по убегающим артиллеристам из уже освоенного им пулемета.
Выйдя из самоходки, чтобы осмотреть ее, мы все в первую очередь обняли Якова Петровича! Каждый подошел обнять и крепко пожать руку боевому другу — человеку, протащившему всех нас через горнило смерти!
Дал сигнал — три желтых ракеты, и в нашу сторону сразу двинулись самоходки и танки. Затем связался с КП полка, доложил:
— Задача номер один: выход на огневые позиции артиллерии противника, выполнена. Как действовать дальше?
— Продолжайте наступление! — был ответ комполка.
Самоходка пошла на Малую Смедынь. Позади нас уже шел бой — быстро же подошли танкисты и батарейцы!
А мы опять оказались под огнем! Из хутора ударили по самоходке сразу два крупнокалиберных пулемета! Пока мы занимались ими, справа нас обошли три самоходки из 2-й батареи Миши Зотова и несколько танков с десантами. Наша же батарея почему-то не подходила. Я и предположить не мог, что в этот момент батарейцы вместе с танкистами отражают контратаку противника, потому решил продолжить наступление, а батарея подойдет.
Миновав Малую Смедынь, самоходка вышла на плато, несколько возвышавшееся над окружающей местностью. Впереди мы увидели утопавшее в зелени село, и метрах в двухстах перед ним, в боевом порядке «линия» стояли на зеленом лугу три самоходки Зотова. Мы подошли поближе. Боевые машины стояли неподвижно, не подавая признаков жизни. Интуитивно я почувствовал недоброе, какую-то беду с экипажами всех трех самоходок, и на ходу принял решение: подавить пушки! Надо выручать ребят!
— Яша, бери левее самоходок! — отдал приказ. — Врывайся в село!
Только вышли на уровень батареи Зотова, как самоходку сильным ударом качнуло, подбросило, она озарилась пламенем и послышался глухой взрыв где-то внизу башни! Внутри все мгновенно заполнилось едким дымом и, ко всему, заглох двигатель.
— Все живы?
— Живы! — ответили мне в один голос.
— Яша, заводи! Кругом, в укрытие! К лесу!
Взревел мотор, и самоходка небольшим полукругом развернулась на обратный курс. Чуть увязая в травянистой трясине, с небольшими разворотами пошли на ближайший кустарник — там можно хоть как-то укрыться! Нас подгоняли удары в корпус машины! Невольно я насчитал девятнадцать рикошетных скребков брони по корме и бортам! Но самоходка с натужным воем буквально летела в спасательное укрытие! Вот и лес! Вроде бы хорошо, что спаслись, но на душе саднило за экипажи и автоматчиков. Что же произошло? Почему молчат экипажи? Первое, что пришло в голову, пока механик разворачивал самоходку пушкой в сторону противника: болото, на котором застряли самоходки, — откуда оно?! В памяти возник квадрат карты с селом: ни одного синего штриха, обозначающего заболоченность! Откуда же болото? Случайно глянув в правую нишу башни, я остолбенел: сквозь рассеивающийся дым за разбитой радиостанцией проступил неразорвавшийся снаряд! Меня передернуло, как от озноба, прошиб холодный пот.
— Экипаж, к машине! — скомандовал непререкаемым голосом. — Всем в укрытие!
Ребят как ветром сдуло. Затаив дыхание, осторожно взял снаряд и развернулся к люку, боясь задеть обо что-то, споткнуться, снаряд был еще теплый, но холодил и руки, и сердце, он был столь же опасен, сколь и тяжел — а мне нужно было, не выпуская из рук, выбраться с ним на башню! Когда я встал на свое сиденье и выдвинулся из люка, снаряд стал хорошо виден. Вперив в него напряженный взгляд, я не увидел головного взрывателя! Метнулся взглядом на донную часть — но и там не оказалось ничего, кроме выемки для трассера!
— Ребята, выходи! Это болванка! — с радостью крикнул экипажу и сбросил снаряд на землю.
Перевели самоходку на другую позицию, откуда просматривалось село, и открыли огонь по предполагаемым позициям вражеской артиллерии. Немцы незамедлительно открыли ответный огонь, вынуждая нас менять позиции после каждых двух-трех выстрелов. Около часа мы вели интенсивный огонь по артпозициям, чтобы как-то поддержать экипажи застрявших самоходок, мы ничего не знали о них и не могли связаться по радио, наша радиостанция была разбита. Неожиданно по-над лесом прошла девятка наших штурмовиков Ил-2. Несколькими заходами они нанесли бомбоштурмовые удары по немцам в Парадубах. И тут от самоходок выполз к нам автоматчик из десанта батареи Зотова Петя Кузнецов, раненный двумя пулями в ноги.
— Я один остался живой, — почти прошептал нам измученный боец.
Семнадцатилетний Петя Кузнецов из Калининской области был симпатичным, храбрым солдатом, но сейчас он со слезами на глазах рассказывал нам, как немцы достреливали наших, а он притворился погибшим и вот, благодаря налету, выполз к нам. Мы перевязали его и уложили на днище в башне. Потом повернулись к самоходкам погибших, сняли шлемы и произвели в ту сторону по три выстрела из автоматов и пистолетов.
Печально было думать, что за какие-то полчаса не стало ДЕСЯТИ АВТОМАТЧИКОВ И ДВЕНАДЦАТИ САМОХОДЧИКОВ — Миши Зотова, Ивана Загвоздина, Николая Трошева, Кафия Юнисова… Не более двух часов назад они бегали спасать горевшего Илью Горелика. Видно, у каждого своя судьба, и никому еще не удавалось уйти от нее.
В боеукладке у нас осталось только семь снарядов. Стрельбу пришлось прекратить. Внимательно осмотрели самоходку. На лобовой части зияли две пробоины, один снаряд небольшого калибра взорвался в правом переднем топливном баке, но, по удаче, пламя разрыва погасила жидкость, зажатая стальными стенками емкости; другим снарядом, на наше счастье, оказалась болванка, но и она наделала бед: пробила запасные траки, прикрепленные к лобовой броне, с внутренней стенки правого борта сняла фаску, снесла умформеры[60], радиостанцию и, потеряв силу, упала в нише башни.
— Выходит, все мы родились в рубашках, — невесело пошутил Мозалевский, накладывая себе повязку на правое бедро.
Вокруг нас опять начали рваться снаряды — артиллерия, как только ушли наши самолеты, возобновила огонь. Теперь били не только из Парадубов, но и из Большой Смедыни. С запада слышалась стрельба из автоматов и пулеметов, и, нет-нет, раздавались артиллерийские выстрелы. В небольшое затишье Петя рассказал более подробно, как погибли батарейцы и автоматчики. Вырисовывалась такая картина.
Наступала батарея успешно, и Парадубы решили захватить с ходу. Но перед самым селом оказался заболоченный участок, и самоходки, идущие на больших скоростях, сели в болоте на днище, застряли. Немцы сразу же открыли огонь из пушек и пулеметов. Экипажи, обреченные на гибель, не покинули боевых машин, открыли сильный ответный огонь. С трудом доворачивая пушки до целей, они все же сумели поджечь один танк, один подбили и подавили огнем несколько пушек. А потом одна за другой все самоходки были подбиты. Часть экипажей погибла, остальные, будучи раненными, залегли с автоматами и гранатами возле самоходок и с десантниками отбивали атаки врага. Видя их малочисленность, немцы наседали с двух сторон, намереваясь оставшихся взять живыми. Все дрались мужественно, на предложение сдаться Зотов метнул в них последнюю гранату. Немцы еще почти в упор постреляли по ним и ушли в село. Пете добавилась еще одна пуля, но он не шевельнулся, не выдал себя. Когда подходила наша самоходка, в живых, кроме него, уже никого не было. Во время воздушного налета он передвинулся от машин подальше и по гусеничному следу пополз, теряя по дороге сознание, к нашей самоходке.
— Меня будто что толкало: ползи, ползи, хотя я уже совсем не мог…
Так закончил свой рассказ о трагедии чудом уцелевший Петя Кузнецов.
Не ровен час, можем оказаться в кольце окружения, вдруг пришло в голову, и, словно в подтверждение, недалеко от нас начали рваться снаряды, летящие откуда-то из нашего тыла. Защищать нам было уже некого, наступать нечем, нужно было отходить к своим.
Достал карту, посмотрел еще раз район Парадубы: возле села не было ни одной синей черточки, обозначавшей заболоченность. Правда, карта была съемки 1897 года и рекогносцирована в 1911-м — но все равно не могло за такое время на сухом месте появиться болото! О чем только думало Главное топографическое управление Генштаба?! За два года после присоединения Западной Украины не удосужилось произвести рекогносцировку карт! А вот немцы успели составить очень точные карты нашей территории, которыми мы охотно пользовались, когда они попадали нам в руки в качестве трофеев. И вот по чьей-то ошибке или безответственности погибло два десятка солдат — храбрых воинов, молодых, от семнадцати до двадцати четырех лет, лишь Кафию Юнисову было двадцать девять и Загвоздину Ивану тридцать четыре — тоже не возраст! Им бы жить и жить!
Самоходка по кустарнику пошла в юго-восточном направлении, чтобы выйти из зоны обстрела со стороны Большой Смедыни и приблизиться к своим войскам. На опушке леса мы наткнулись на немецкую траншею. Из окопов выглядывали солдаты в касках, держа наготове направленные в нас фаустпатроны. Коварное оружие! Для танкистов и самоходчиков это было самое опасное оружие ближнего боя! Фаустпатрон — ручное реактивное противотанковое ружье одноразового действия. Немцы их называли «панцерфауст» и «панцертод». Ружье представляло собой полую открытую с обоих концов трубу с механизмом стрельбы, пороховым зарядом и прицельной планкой. В переднюю часть планки вставлялась кумулятивная граната с хвостовым оперением. Гранаты были двух видов и с расстояния 30 метров пробивали броню, соответственно, 140 и 200 мм. Особую опасность для нас они представляли в лесу — как сейчас, и в населенных пунктах, то есть там, где выстрел можно произвести, подкравшись незаметно — из-за куста или из любого окна, проема. Сейчас, днем, прорваться через лес самоходке, имея в противниках фаустников, — было крайне маловероятно! Но и отходить просто так не хотелось! Пошли команды экипажу!
— Сергей! По фашистам, из пулемета! Огонь! — это Мозалевскому.
— Сергей — второй (так я называл Быкова, так как он был 1923 года рождения, а Мозалевский 1918-го)! Вверни запалы в пять гранат! — и одну за другой бросил гранаты к окопам.
— Яша! Разворачивай кругом, отходи по кустарнику!
Пока проскакивали окопы, у меня созрело решение: уходить к своим надо через высоту, мимо триангуляционной вышки. Не успел дать команду, как услышал с западной стороны ближний бой! Самоходка помчалась к месту сражения! Подошли мы незамеченные противником. Не сразу заметил нас и экипаж «тридцатьчетверки»: с небольшой группой автоматчиков они вели бой с наступающим неприятелем. На хлебном поле впереди уже горели два вражеских бронетранспортера и один легкий танк — результат засады, устроенной танкистами. Но остальные танки с пехотой продолжали наступление.
— Сергей! По головному танку! Прицел десять, с места! Огонь!
С первого попадания танк встал. Со второго — загорелся! Противник, видя, что подошло подкрепление, отошел назад и укрылся за гребнем высоты с триангуляционной вышкой.
Наша самоходка подошла ближе к танку. Из башни вылез лейтенант-командир. Поздоровались, оценили обстановку и приняли решение идти на прорыв вместе. Медлить было нельзя, кольцо окружения быстро сжималось. Решили прорываться в южном направлении, по восточным скатам высоты с вышкой, на карте эта вышка не была отмечена, но в память мне врезалась так, что я и до сих пор ее помню, была она деревянная и вверху почему-то закруглена. Посадили на танк и самоходку автоматчиков, по восемь человек на машину, и наша группа, сохраняя интервал в 50–100 метров, быстро двинулась в сторону своих.
Идя на подъем по склону высоты, водители выжимали из двигателей все, а приходилось еще и маневрировать, так как высота укрывала нас с запада — но не со стороны Большой Смедыни и Парадубов! Разрывы шедших оттуда снарядов буквально опоясывали обе машины! Рикошетные удары по бортам и корме заставляли вздрагивать самоходку всем корпусом! Но вот интенсивность огня артиллерии значительно снизилась из-за опасения поразить своих. Открыв люк, я стоял в проеме, когда самоходка подходила к немецким траншеям. Развернувшись фронтом на 180 градусов, немцы открыли по нам густой огонь из пулеметов, автоматов, противотанковых ружей! Летели гранаты! Но я как-то даже обрадовался — фаустников во вражеских окопах не было! У немцев было еще мало фаустпатронов, их только начали производить в массовом масштабе. Для экипажей огонь из окопов был не страшен, автоматчики же мгновенно попрыгали на землю и укрылись за корпусами самоходки и танка. Но двое из десантников уже получили ранения. И вот мы надвинулись на окопы! Самоходка начала утюжить траншеи! Автоматчики, опережая нас, рванулись через линию вражеской обороны, ведя на ходу автоматный огонь и забрасывая окопы гранатами! А экипаж танка, проходя вдоль траншей, еще и поливал перепуганных фрицев из двух пулеметов! Наш Сергей Мозалевский тоже длинными очередями из пулемета палил по фашистам, убегающим в лес! Воспользовавшись паникой в обороне противника, проскочившие вперед автоматчики скрылись за холмами. За ними пошли и боевые машины.
Как только мы покинули вражескую позицию, вновь открыла ураганный огонь артиллерия из Парадубов и Большой Смедыни. На подъеме к гребню моторы ревели с каким-то приглушенным визгом, готовые сорваться с подмоторных рам! Обе машины шли на пределе возможностей — не могли развить ни большую скорость, ни тем более маневрировать! Неимоверными усилиями механики-водители все же заставляли их хотя бы чуть-чуть рыскать по полю, что и спасло экипажи от прямых попаданий. Оставалось всего несколько десятков метров, чтобы перевалить через гребень, когда танк внезапно остановился и тут же загорелся! Из командирского люка башни выскочил охваченный багровым пламенем человек! Только один! Немцы сразу же открыли огонь из автоматов и пулеметов! Секущие очереди косили рожь вокруг ползущего по-пластунски танкиста.
— Яша, за гребнем останови машину!
Укрывшись от артиллерии, самоходка сразу остановилась.
— Сергей, бери пулемет, пойдем спасать танкиста! — приказал Мозалевскому, и мы двинулись в сторону горящего танка; к нам присоединились автоматчики, повылезавшие из каких-то ровиков и воронок.
Приблизившись, я узнал в ползущем командира танка. К раненому лейтенанту уже бежало с десяток немцев — решили взять его живым! Однако командир, отстреливаясь из пистолета, упорно полз в нашу сторону! Но когда заговорил пулемет Мозалевского и возле преследователей полыхнули взрывами и осколками две брошенные мной гранаты, немцы залегли, а затем и вовсе развернулись вспять и, отстреливаясь, поползли назад.
Лейтенант от потери крови и ран сильно ослабел, пришлось нести его до самоходки на плащ-палатке. Сделали перевязку и, подостлав телогрейку, уложили его на днище башни рядом с Петей.
И вот наконец мы прошли позиции немецкой обороны! Мы на нейтральной полосе! Когда вышли из зоны обстрела фашистской артиллерии, я достал карту и стал прикидывать, как лучше пройти к полку, не подставляясь под выстрелы артиллерии и минуя болота и шоссе, которое простреливалось противником. Вдруг из кустарника послышался стон, а потом слабый, будто из-под земли, крик:
— Братцы, спасите! — Видимо, услышав русскую речь, человек из последних сил взывал о помощи.
Наученный изощренными провокациями немцев, я взял с собой двух солдат с автоматами и, держа пистолет наготове, кинулся с ними в кусты. В нескольких шагах мы увидели страшную картину. В тени большого ивового куста, скорчившись, лежал на траве сержант-пехотинец, у него был распорот живот, внутренности выпали на окровавленную гимнастерку. Сержант был худенький, лет тридцати и, на удивление, находился в полном сознании. Я осторожно взял его на руки, донес до самоходки и уложил на танковый коврик на подмоторную броню.
— Братцы, дайте попить, — бледными спекшимися губами полушепотом выдавил сержант.
Быков, схватив танковую флягу, быстро налил воды и поднес кружку раненому, тот с жадностью осушил одну, затем еще две кружки подряд, на лице его, прозрачно-бледном от потери крови, выступили крупные капли пота. Санинструктор из десантников обтер руки спиртом, разрезал на раненом гимнастерку, рубаху и аккуратно заложил в живот вылезшие внутренности, затем забинтовал и укрыл раненого шинелью. Боль и муки его были страшны, даже видеть их было нестерпимо тяжело.
— Братцы, дострелите! — из последних сил кричал сержант, начавший терять сознание.
Но у меня все-таки теплилась надежда: довезем, а вдруг да и выживет человек, хотя видел, что шансов на спасение нет почти никаких, слишком долго пролежал он с открытой раной под палящим солнцем, в пыли, под угрозой смерти, каждую минуту ожидая, что на него наткнутся немцы.
Уложив раненых, посадили десантом уцелевших автоматчиков, и самоходка пошла к своим через большую нейтральную полосу, образовавшуюся с захватом нашими частями трех господствующих высот.
Еще два раза попадали мы под обстрел артиллерии, но сохранили всех людей. За исключением подобранного сержанта, он скончался перед самым нашим выходом к своим.
К командному пункту полка, разместившемуся на той самой зловещей высоте 197.2, самоходка подошла уже в сумерках. Сразу разыскали медпункт и перенесли раненых. Первыми, с немалым удивлением и радостью, встретили нас майор Шулико и его заместитель капитан Корольков.
— А мы вас уже считали погибшими! С утра ведь исчезла связь! — крепко обнимая меня, взволнованно говорил Иван Георгиевич.
— Радиостанцию у нас почти сразу разбило, потому и молчали целый день, товарищ майор, — ответил я и доложил о наших действиях у Малой Смедыни и Парадубов, о гибели батареи Зотова и отделения автоматчиков.
— Жалко ребят, — с горечью сказал начштаба. — Но тут и не знаешь, кого винить за неточность карты, Волынь ведь до тридцать девятого была в составе Польши. И нам поддержать вас было нечем, все главные силы, в том числе и ваша 3-я батарея, были втянуты в дело, чтобы взять растреклятую высоту. Трудный, долгий был бой, роковой стала эта высота, столько здесь положили людей.
Подошел ближе и Корольков, тоже обнял всех поочередно, крепко жал нам руки.
До сих пор жалею, что не запомнил имени лейтенанта-танкиста, с которым вместе прорывались из окружения, навсегда запомнился этот молодой высокий парень, симпатичный голубоглазый блондин с твердым мужественным лицом.
— Ну и здорово же вас фрицы разделали! Вы только посмотрите, живого места на самоходке нет! — восклицал подошедший зампотех батареи Силантий Журбенко и уже обхватил меня обеими руками, сжимая в объятиях.
Примчался обрадованный Паша Ревуцкий, крепко обнял, расцеловал меня:
— Дорогой Василий Семенович, видно, ты и твои ребята родились под счастливой звездой, коли при двух таких пробоинах на лбу живы остались! — Тут же обнял и расцеловал обоих Сергеев и Якова Петровича.
Прибежали от своих самоходок, уже стоявших в окопах, экипажи нашей и других батарей, все расспрашивали о бое, батарее Зотова, погибших автоматчиках, одновременно рассматривая пробоины и вмятины на нашей машине. Я рассказал про снаряд, как увидел его и вытаскивал. Сначала лица у всех были сосредоточенными, печально-суровыми, а когда дошел до того места, что не обнаружил ни головного, ни донного взрывателя, лица у всех просветлели, напряжение сменилось шутками, хохотом, вздохами облегчения. Паша Ревуцкий тут же рассказал, как утром немцы ударом одновременно с двух сторон прервали наступление и наши вырвавшиеся вперед танки и самоходки с десантами оказались в окружении.
После короткой возбужденной встречи поставили самоходку на огневую позицию в центре боевого порядка батареи, и до рассвета экипаж без отдыха оборудовал окоп, а ремонтники заваривали пробоины и шрамы на корпусе самоходки.
На другой день, немного поспав, осмотрели с офицерами-батарейцами бывшие позиции немцев на высоте и всю систему их обороны. Это была поистине неприступная крепость! Для каждого танка и самоходного орудия — капонир. Для каждой пушки — полукапонир[61]. И все это из гранита и валунов! Разрушить такой бастион можно только артиллерией особой мощности или прямыми попаданиями авиационных бомб. Пехота тоже была укрыта так, что достать ее можно было только с воздуха или огнеметами. И все-таки высота взята! Сейчас внизу и на скатах саперы разминировали минные поля. Здесь мы впервые увидели, как выглядит противотанковая шаровая мина, до этого мы сталкивались только с губительными последствиями ее действия: когда на нее наезжала гусеница танка или самоходки, она выбрасывала на 40 метров горящую жидкость и машина сгорала.
Около полудня командир полка собрал офицеров на своем КП, расположенном в бывшем командно-наблюдательном пункте немцев; отступление противника было столь поспешным, что немцы не успели ни заминировать, ни взорвать свои траншеи. Внутреннее обустройство компункта поражало прочностью инженерных конструкций и комфортабельностью: электрическое освещение от аккумуляторов, нормальная мебель, даже походный бар с винами. Мы посчитали все это слишком роскошным по военному времени. Через амбразуры, даже без оптических приборов, отлично просматривалась местность до самого леса — наших исходных позиций, а уж через стереотрубу немцам была видна и вся полоса нашей обороны, от Кругеля до высоты 185.7 включительно.
Майор Либман встал, взглядом обвел всех присутствующих и начал размеренно излагать, периодически поглядывая в свои записи:
— Задачу командования армии мы выполнили, овладев высотой 197.2 и другими доминирующими высотами, с которых противник преграждал нам выход к Западному Бугу. Отбиты все контратаки противника, пытавшегося вернуть эти опорные позиции. Однако потери мы понесли большие. В полку семь самоходок сгорело и почти все повреждены, требуют серьезных восстановительных работ. Потери в личном составе составили около сорока человек. Бригада потеряла почти все танки и завтра уходит на пополнение. Значит, наступать мы пока не имеем возможности. Необходимо за неделю привести в боевую готовность все оставшиеся самоходки и одновременно оборонять занимаемый полком участок. Это означает, что все ремонтно-восстановительные работы придется проводить на огневых позициях, в окопах.
Затем выступил начштаба:
— Товарищи офицеры, каждая батарея придается стрелковому батальону первого эшелона и во взаимодействии с ним удерживает узел обороны батальона. Работать на радиостанциях на весь период оборонительных боев запрещаю. До двенадцати ноль-ноль десятого июля каждому экипажу следует оборудовать, помимо основной, по две запасных огневых позиции. Саперному взводу совместно с саперами стрелковых частей к этому времени создать перед фронтом обороны полка смешанные минные поля.
— Базилевич, ты теперь с успехом можешь выполнять план сдачи металлолома и немецкими танками, и своими сгоревшими самоходками, — пошутил своим хрипловатым голосом комполка, глядя на своего заместителя по техчасти.
Меня передернуло, думаю, и остальных поразила легкость упоминания трагедии последних боев. Не выдержал и Базилевич:
— Не радует меня такая возможность, товарищ майор. Лучше бы сдавать металлолом только немецкими танками или совсем не сдавать, пусть уж меня ругают и наказывают.
На том и закончилась постановка боевых задач командованием полка. С неприятным осадком в душе от последнего диалога.
Закипела бурная работа по восстановлению боевых машин. Без сна и отдыха, круглыми сутками в поте лица трудились специалисты ремонтной базы армии, солдаты и сержанты ремвзвода вместе с офицерами техслужбы и экипажами самоходок. Работали зампотехи батарей и их помощники — механики-регулировщики, в нашей батарее на этой должности был старшина Шпота, который при любой поломке на самоходках — на марше или на поле боя — всегда оказывался тут как тут и своим хитрым набором инструментов и запчастей быстро устранял неисправности, постоянно опережая своего начальника старшего лейтенанта Журбенко.
Целыми днями не уходили с передовой заместитель командира полка по артиллерии подполковник Пригожин и начальник артвооружения капитан Дектярев: тщательно контролировали ремонт орудий и выверку нулевых линий прицеливания, добиваясь точного совмещения осей канала ствола и прицела на дальность восемьсот метров, что обеспечивало попадание снаряда по танку без изменения установки прицела.
«Со всеми воинскими почестями»
Наступило долгожданное утро 17 июля. Наша артиллерия, в отличие от прошлого раза, провела сильную 50-минутную артподготовку, под конец по нескольку залпов сделали реактивные установки «катюша».
Хорошо отремонтированные, словно помолодевшие самоходки легко и бойко пошли в атаку вместе с самоходками СУ-152 тяжелого артполка майора Громова и частями 165-й стрелковой дивизии. Наступали в том же направлении, что 8 июля, — на Парадубы. Но на этот раз пошли на село не фронтально, а обходом с двух сторон. Противник, несмотря на потери, нанесенные нашей артиллерией и авиацией, оказал упорное сопротивление. Из орудий, поставленных в километре за селом, создал плотный заградительный огонь, что заставило нас приостановить атаку и вести огонь с места. Только после двух залпов «катюш» мы смогли продолжить наступление. Воспользовавшись замешательством после залпа, самоходки совершили большой рывок и зацепились за село. Наша батарея со стрелковым батальоном первого эшелона ворвалась на западную окраину. Завязались упорные уличные бои с переменным успехом, переходя на некоторых участках в рукопашные схватки. Но вот в бой вступили батальоны второго эшелона, и немцы стали отходить — частью сил к центру села, остальные — на северную окраину.
Самоходки наступали в боевом порядке уступом вправо, продвигаясь к расположенным на холмах за селом артиллерийским позициям противника, оттуда сильно били по атакующим орудиям, нанося большие потери пехоте. На подходе к центральной улице наше наступление остановили два танка, которые вели огонь вдоль улицы, простреливая ее насквозь. Завязался бой. Вражеские танки имели заранее подготовленные позиции, прямой атакой до них было не добраться.
— Ревуцкому! Взводом обойти танки справа и уничтожить! — отдал команду по радио открытым текстом.
Остальные самоходки, прикрываясь домами и садами, медленно продвигались вперед, делая по одному выстрелу с коротких остановок. Танки неприятеля скрытно, оставаясь невидимыми, каким-то образом периодически перемещались, не продвигаясь при этом ни назад, ни вперед. Однако их экипажи так увлеклись боем с нашими тремя самоходками, что не заметили, как во фланг им вышел взвод Ревуцкого. От прямых попаданий в борта оба танка почти одновременно вспыхнули синим пламенем, и сразу же загрохотали взрывами их боезапасы, выбрасывая багрово-черные шлейфы дыма. Выйдя на уровень горящих танков, прикрываясь их дымом, мы развернули самоходки к холмам и из садов ударили осколочными снарядами по артиллерийским позициям — да так неожиданно для врага, что прислуга орудий, понеся большие потери, панически устремилась к лесу!
На восточной окраине села немецкое командование бросило в бой все свои резервы, и не известно, чем бы закончилось дело, если бы не подошел из второго эшелона полк Громова. Из своих 152-мм пушек-гаубиц трехпудовыми снарядами его самоходчики буквально за полчаса подожгли три тяжелых танка, остальные, не выдержав такого побоища, стали отходить.
Наступил перелом в боевой обстановке.
Замолчали и пулеметы немецких дзотов. В сущности, оказавшись у нас в тылу, они попали в окружение, и, поняв это, их обитатели стали выходить из своих убежищ: бросая оружие и поднимая руки, сдавались на милость победителей.
Наступила непривычная тишина. Сразу же повыползали из своих убежищ жители. С радостью бросались они нам в объятия и одновременно со слезами наперебой рассказывали, как девять дней назад, 8 июля, немцы добивали наших раненых, — я сразу понял, что они говорят о группе Зотова.
Пленные, понурив головы, стояли возле крайнего дзота развернутым строем в две шеренги, лишь некоторые с видимым сожалением посматривали на свое брошенное оружие. Мальчишки из крайних хат, видевшие расправу на болоте, вглядывались в лица пленных, и один узнал троих, которые достреливали наших, а теперь прятались за спины первой шеренги. Командир роты автоматчиков старший лейтенант Виктор Пермяков приказал вывести этих троих из строя. Заодно прихватили и офицера, на которого они сослались: это он приказал им расстрелять раненых русских солдат и офицеров.
Тут же, на околице села, в присутствии жителей и перепуганных пленных Пермяков коротко объявил приговор:
— За расправу над ранеными! Расстрелять!
Автоматчики подняли оружие.
И настигло проклятых убийц возмездие!
Время поджимало, нужно было, не мешкая, продолжать преследование отступавшего противника, но командование дивизии разрешило полку захоронить погибших.
Мы вышли на то зловещее болото, где застряли самоходки, и увидели дорогих нам однополчан. Они лежали друг подле друга так, как их настигла смерть. Ордена и медали немцы не тронули. По почерневшим лицам погибших уже ползали муравьи. Содрогнулось сердце…
Похоронили мы своих боевых товарищей со всеми воинскими почестями.
За неимением времени с краткой прощальной речью выступил только замполит подполковник Рудаков:
— Товарищи воины! Уважаемые селяне! Мы хороним доблестных воинов нашего полка! Многие, большинство из них, уже долгое время героически сражались с гитлеровскими захватчиками за свободу и независимость нашей Родины и в 225-м танковом полку, и в нашем полку, и в других частях Красной Армии! Их боевые подвиги будут золотыми буквами запечатлены на скрижалях истории Великой Отечественной войны! Их образы — бойцов-освободителей, боевых друзей! — навсегда останутся в наших сердцах! Вечная слава героям!
Прогремели три ружейных залпа, и ребят, обернутых в плащ-палатки, опустили в братскую могилу.
Полк и селяне стояли молча, с непокрытыми головами, вытирая набегавшие слезы.
Глава десятая
Государственная граница
Июль 1944
Через час после освобождения села Парадубы полк продолжил наступление в составе 165-й стрелковой дивизии, которая действовала в качестве авангарда 129-го стрелкового корпуса генерала Анашкина.
В авангарде соединенных сил дивизии и полка действовал передовой отряд, состоявший из батальона пехоты и самоходок 1-й батареи старшего лейтенанта Сергея Дворникова из нашего полка. Первый бой у них завязался у реки Выжевка, правого притока Припяти. Два моста обороняли с противоположного берега танки и пехота противника. Песчаный желто-коричнево-зеленый камуфляж «пантер» и «тигров» отчетливо выделялся на темно-зеленом фоне леса, тогда как самоходки нашего полка и полка Громова сливались по цвету с зеленью, что позволило экипажам незамеченными подойти на близкое расстояние и внезапно ударить по танкам. Встречная перестрелка через реку была настолько интенсивной, что нашим уже через сорок минут пришлось дозаправлять самоходки боеприпасами. Немцы железно держали оба моста, а форсировать вброд такую глубокую реку и думать было нечего. Наступление затормозилось, похоже, надолго. Бой длился уже два часа — и никакого продвижения. И все-таки экипаж младшего лейтенанта Остапенко сумел поджечь «пантеру» у правого моста и вместе с пехотинцами захватить переправу. Тотчас на противоположный берег устремился весь авангард, и противник вынужден был начать отступление в прежнем, северо-западном, направлении, так как другого пути отхода у него не было: справа был лесисто-болотистый массив, слева — Западный Буг.
Около трех часов дня передовой отряд завязал бой у села Головно, что дало возможность главным силам с ходу развернуться в боевой порядок и решительной атакой выбить противника из села.
После этого скоротечного боя авангард продолжил преследование врага и к исходу дня вышел к Забужью — крупному населенному пункту, расположенному на противоположном берегу Западного Буга — уже на территории Польши! Здесь нашей подошедшей дивизии предстояло форсировать водную преграду и перейти Государственную границу, что вызывало немалое волнение у бойцов и командиров.
На исходном берегу немецких войск не оказалось. Наши подразделения остановились в лесу примерно в километре от предполагаемого участка переправы и рассредоточились, приняв построение, в котором предстояло с боем преодолеть многоводную реку. Противник не заметил наших войск, вовремя ушедших в глубину леса, и продолжил отступление уже на север, в сторону Мулемецкого и Свитязского озер.
Мы начали тщательно, но скрытно готовиться к форсированию. До наступления темноты выход из леса был запрещен. Для отвлечения внимания от места переправы продолжалось преследование арьергарда противника.
Пока не смерклось, я забрался на высокую ель на краю леса и в бинокль долго рассматривал русло и расположенные на польском берегу оборонительные сооружения. Сразу бросилось в глаза, что на нашем берегу были только дзоты[62], большинство из которых было разрушено, тогда как у немцев по всему берегу, насколько хватало взгляда, стояли железобетонные доты[63] с башнями, сильно напоминающими танковые, из которых торчали пушки с дульными тормозами, тоже очень смахивающими на орудия «тигров» и «элефантов». Стало ясно, что немцы, поспешно укрепляя оборону, установили на доты башни с подбитых танков и самоходных орудий! Тщательно рассматривая эти доты, я заметил, что земляной покров на них уже зарос кустами и мелколесьем, следовательно, построены они были очень давно, возможно, еще до нападения на СССР. Всего я насчитал тринадцать дотов — это был настоящий укрепрайон! Не теряя времени, доложил об увиденном командованию полка. А сам долго не мог успокоиться, все думал, когда же немцы успели создать такие мощные оборонительные сооружения, если по «плану Барбаросса» они хотели захватить нашу страну до Урала в течение трех месяцев?
Разведчикам и саперам полка в течение ночи предстояло разведать и обозначить броды для самоходок. Задача была тяжелая и опасная. В месте переправы ширина реки достигала ста метров и течение имела быстрое, найти брод, да не один, будет нелегко. К тому же поиски придется осуществлять в непосредственной близости от противника. Брод должен быть в таком месте, чтобы на другом берегу самоходки не попали, во-первых, в зону обстрела из дотов, во-вторых, имели достаточно места, чтобы развернуться в боевой порядок и сразу вступить в сражение, и, в-третьих, грунт в месте выхода должен быть достаточно водостойким, чтобы выдержать не только многотонный вес самих самоходок, но и слив воды, которой наверняка немало черпнут машины, преодолевая столь глубокую реку.
В сводную группу начразведки Марченко включил три взвода — разведки, взвод автоматчиков лейтенанта Гуляева и саперный. Когда группа проходили мимо батареи, я заметил, что все саперы несут резиновые трубки с деревянными поплавками и камни с веревками, видимо, как грузила для ног. Я заинтересовался:
— Иван Петрович, что это у вас за странное снаряжение?
— На сей раз разведку будем вести под водой, а дышать-то как-то надо, вот и придумали ребята оснащение вместо водолазных костюмов. Видишь, поплавок-то с дыркой, в нее вставляем конец трубки, а через нижний дышим.
Часа в два ночи разведчики вернулись радостные и возбужденные, отлично выполнив задание командования — нашли броды и скрытную лощину на выходе, не потеряв при этом ни одного человека, хотя немцы всю ночь освещали реку ракетами, даже прожекторами и на всякий случай обстреливали из пулеметов русло и наш берег.
В ночь перед форсированием не спал, наверное, весь полк. Замкомполка подполковник Пригожин готовил вместе с подполковником Филипповым, командующим артиллерией стрелковой дивизии, данные для стрельбы с закрытых позиций для артиллерии и самоходок. Экипажи боевых машин совместно с техслужбами готовили самоходки к форсированию многоводной широкой реки вброд: заделывали щели, закрывали жалюзи от попадания воды сверху, ставили доски-волноотражатели. Зампотех Базилевич обходил по порядку все самоходки, придирчиво проверяя герметизацию, давал советы, показывал, как нужно делать, а кого и ругал за плохую работу.
— Кто же так заделывает боковые жалюзи?! — нарочито громко, чтобы слышали другие экипажи, ругал он экипаж лейтенанта Волкова. — Ведь засосете в двигатель воду, а это гидравлический удар! И расшлепает вас немец на середине реки!
Отругал и другой экипаж, у них молодой заряжающий законопатил выхлопные коллекторы.
Утро 18 июля было солнечным. В немецкой обороне на другом берегу шла размеренная жизнь, да и жители Забужья спали мирным сном, не догадываясь, что утром грянет бой в их родном селе, до нас доносилось лишь утреннее пение петухов да изредка взлаивали собаки. Мне тогда подумалось, что сегодня, бог даст, устроим мы немцам на нашей границе 22 июня сорок первого — только с переменой ролей!
Примерно за час до наступления комполка собрал офицеров у края леса на рекогносцировку. Начразведки Марченко показал нам маршруты выхода к реке и участки форсирования. Начштаба Шулико дал указания по взаимодействию при переправе, захвате плацдарма и в бою за овладение Забужьем, вводные были четко расписаны по времени и рубежам. Особое внимание Шулико обратил на слив воды из машин в лощине между дотами и рекой. Определил сигналы для вызова огня артиллерии и переноса его в глубину обороны противника.
С волнением подходили мы к своим самоходкам. За время рекогносцировки экипажи уже выставили машины на огневые позиции, ближе к участку переправы, и подготовили к открытию огня. Каждый экипаж сверх боекомплекта имел снаряды для артподготовки.
И артподготовка началась! Командовал подполковник Пригожин:
— Отомстим врагу за сорок первый! Отомстим за слезы советского народа! По фашистским извергам, огонь! — и одновременно со взмахом руки старого артиллериста раздался грохот полкового залпа.
Через секунды по противнику била уже вся артиллерия дивизии и тяжелые самоходки Громова! Левый берег Буга окутался густым черным дымом сплошных разрывов! Взлетали колья проволочных заграждений! Кувыркались в воздухе деревянные надстройки дзотов, куски металла разбитой техники! Только израсходовали снаряды артподготовки, как взвился в небо сигнал к атаке — серия красных ракет. Ошеломленный противник словно оцепенел и несколько минут не стрелял. А мы в эти минуты на максимальных скоростях мчались к реке! Впереди — самоходки с самыми опытными механиками-водителями! К правому броду первой неслась наша самоходка! К левому — комбата 1-й батареи Сергея Дворникова! Надеясь, что вода не дойдет до башни, я стоял в открытом проеме люка, чтобы лучше видеть и сразу реагировать на стремительно менявшуюся обстановку. Яков Петрович вихрем подвел самоходку к реке и, не сбавляя скорости, днищем плюхнул ее в воду. В этот момент, когда самоходка летела в реку, возле крышки люка пролетел первый фашистский снаряд! Пришлось мгновенно упрятать голову в башню. Боевая машина шла по дну, как торпедный катер, оголяя русло за кормой и создавая впереди себя высокую базисную волну, доходившую аж до пушки. В нескольких метрах за кормой, по оголенному песчаному руслу, бежали автоматчики, стараясь не отстать от машины, чтобы не замочить ноги. Задние жалюзи были закрыты, но мощный вентилятор двигателя действовал как водомет, создавая большой круговой веер водяных брызг, выхлопные трубы со стуком выбрасывали темно-сизый дым, который, перемешиваясь с брызгами от двигателя, создавал парообразное облако, сквозь которое трудно было рассмотреть бегущих за нами солдат. Когда самоходка достигла середины реки, на днище башни и отделения управления появилась вода, это меня насторожило, но и обрадовало: при таком незначительном проникновении сможем без проблем дойти до польского берега.
— «Орел-один»! «Орел-два»! Я «Орел», как слышно? Прием! — запросил Ревуцкого и Бакурова.
— «Орел»! Я «Орел-один». Слышу хорошо. Прием.
— «Орел»! Я «Орел-два». Слышу хорошо. Прием.
— «Орел-один», «Орел-два»! По выходе из реки проскочить через бугор и остановиться в лощине для приведения машин в боеготовность!
Немцы к этому времени окончательно пришли в себя и открыли сильный артиллерийский и пулеметный огонь. Но самоходки, одна за другой, уже выбрасывались на берег, проскакивали в лощину и разворачивались в боевой порядок. За ними, прикрываясь корпусами боевых машин, спешили автоматчики. Ко мне подошел радостный Пермяков, ротный автоматчиков:
— Это ведь небывалая история, чтобы форсировать такую реку, не потеряв ни одного солдата и даже не замочив ноги!
— Точно, Витя! Осталась «малость» — взять Забужье! — Вой пролетающих над головами снарядов подтвердил, что бой предстоит тяжелый.
Минут десять потребовалось на слив воды, разгерметизацию жалюзи, щелей — и мы уже были в полной боевой готовности! Надо отдать должное нашим разведчикам! Успех форсирования обеспечили их умелые действия! Под носом врага, в ночной водяной пучине, с примитивным снаряжением — резиновыми трубками во рту и камнями, привязанными к ногам, они сумели найти и лучшие участки переправ, и эту маленькую лощину, которая не простреливалась из дотов.
Автоматчики быстро заняли позиции на западных скатах лощины, здесь же начали концентрироваться и подразделения из полков дивизии. Когда я прибыл на позиции взвода автоматчиков Журова, там уже находились комбат 1-й батареи Дворников и комбат 4-й батареи Истомин. Отсюда мы имели возможность близко рассмотреть доты. Их пушки и множество пулеметов изрыгали непрерывный смертоносный огонь — и нам предстояло в лоб наступать на эти доты! Невозможно было ни обойти их, ни подавить, но и атаковать — равносильно самоубийству! Связались по радио с подполковником Пригожиным, и Дворников от всех нас попросил обстрелять доты дымовыми снарядами, чтобы ослепить гарнизоны укреплений.
Через минуты пространство перед дотами окуталось густым задымлением — и самоходки двинулись в атаку! За нами — пехота и автоматчики! Вражеские доты продолжали вести массированный огонь из орудий и пулеметов, но теперь вслепую. Прорвались мы через линию дотов, не потеряв ни одной машины! И уже через минуты — без единого выстрела! — наскочили на первую траншею обороны противника. Перед самым наступлением мы видели, как подходили к этому рубежу машины, останавливались у самых траншей и с них спрыгивали солдаты, как видно, срочно переброшенные с другого участка фронта. И теперь, нагрянув на противника, наши самоходки утюжили эти окопы! Стрелки и автоматчики бросались врукопашную! Несмотря на внезапность, большинство вражеских солдат сопротивлялось упорно, фанатично — до конца! Лишь десятка два, побросав оружие, сдались в плен.
Если на первой траншее мы расправились с противником относительно легко, то, как только вышли из дымовой завесы и двинулись ко второй траншее, по самоходкам открыли огонь и артиллерия, и танки. Приходилось маневрировать, прятаться от прямых попаданий в садах, за домами, менять позиции после каждого выстрела. И все-таки очень медленно, но мы продвигались, расширяя захваченный плацдарм. С неимоверными трудностями, значительными потерями отвоевывали мы дом за домом, и один за другим они переходили в наши руки! По всему фронту первого эшелона дивизии то на одном, то на другом участке наступления слышалось родное раскатистое: «Урр-а-а! Урр-а-а!» Наша батарея ворвалась в сад, раздавила два орудия и несколько станковых пулеметов, которые не давали продвигаться пехоте и автоматчикам! Однако очень скоро вражеская артиллерия открыла такой огонь по этому саду, что пришлось оставить его и срочно переместиться в другое прикрытие. И тут я увидел, как в боевые порядки противника подошло до двадцати танков! Они сразу двинулись в нашем направлении, и с ними не меньше полка пехоты! Противник перешел в контрнаступление!
— Ревуцкому, Бакурову! По садам продвинуться к группе домов и закрепиться! — приказал по радио командирам своих взводов.
Танкисты противника рассчитывали, как всегда, на непробиваемость брони своих тяжелых танков и нагло, не торопясь, шли напролом.
— Батарея! По головному танку! Огонь! — вспомнив аналогичную ситуацию на Курской дуге, скомандовал своим самоходчикам.
От одновременного удара пяти бронебойных снарядов башня «тигра», взмахнув длинной пушкой, опрокинулась на корму и рухнула на землю! Из корпуса вырвался высокий язык пламени с шапкой сизого дыма!
— По второму танку справа! Огонь! — не медля, отдал новый приказ.
Загорелся и второй танк! Другие заерзали по полю, стараясь под прикрытием дыма уйти на более скрытные позиции. В их действиях теперь проявлялись нервозность и неуверенность! Левее загорелся еще один танк — сработала батарея Истомина! По обе стороны от нас грохотали пушки самоходок! Вместе с пехотой мы медленно продвигались вперед, вклиниваясь в глубину вражеской обороны. Не выдерживая напора, враг отступал — и плацдарм продолжал расширяться. Обостренным слухом уловил, что позади нас перестали вести огонь 152-мм гаубицы полка Громова, наступавшие во втором эшелоне, — значит, им удалось подавить вражеские доты! Пушки и пулеметы тоже замолчали. Невольно оглянувшись, я с радостью увидел, что к нам подходят тяжелые самоходки, и в душе похвалил тактическую прозорливость комдива Каладзе: смог рассчитать и ввести тяжелый полк в самый критический момент боя!
Громовцы своими мощными орудиями очень скоро подожгли два танка, но и немцы к этому времени спалили две самоходки — нашего и тяжелого полков. Однако, признав перевес сил за нами, немецкое командование отказалось от проведения контратаки, и танки противника начали отходить.
Воспользовавшись тактическим успехом, наши части заняли весь населенный пункт и всю оборонительную позицию немцев. Наша батарея оказалась на западной окраине Забужья, и мы сразу, на всякий случай, заняли удобные позиции для ведения боя.
Только сейчас выпало нам немного времени, чтобы умыться, утолить жажду, и колодец был рядом — манил обещанием обильной прохладной влаги. Но я все-таки приказал батарейцам пить и умываться из ключа, что бил из-под земли в распадке рядом. Странное было чувство… Вокруг остывающих самоходок благоухали созревшими фруктами сады! Сияли в зелени листьев яблоки — пунцовые, желтые, зеленые, розовые! Груши разных сортов с набравшими сока лимонными, янтарными боками маняще-тяжело свисали с веток! Радовали глаз кусты вишен, унизанные лилово-красными ягодами. И все это было чужое, не наше. И село было чужое, не похожее на наши деревни, а сейчас и безлюдное, все жители схоронились в убежища. Никто не запрещал, но бойцы не срывали фруктов, экипажи брали только то, что во время боя попадало на машины, а пехотинцы подбирали и лакомились падалицей — и офицеры их не ругали, понимали, что в основном они еще дети и многие фруктов в таком изобилии до фронта в глаза не видели. Да и все мы на какой-то момент словно выключились из войны — бои боями, а природа делает свое доброе дело даже тогда, когда люди убивают друг друга.
К вечеру наш плацдарм значительно увеличился. И всю ночь подходили главные силы корпуса, ночными атаками они дополнительно расширили отвоеванные позиции на польской земле.
Поляки постепенно стали выходить из своих убежищ, благожелательно разговаривали с нашими солдатами и офицерами. Некоторые разыскивали медиков, чтобы оказать помощь заболевшим родственникам, другие просили препараты на всякий случай. И всех интересовала дальнейшая судьба Польши. На такие вопросы обычно отвечали наши политработники, и говорили они всегда одно: «Сами будете решать, какой быть Польше после окончания войны, а наша задача — освободить вашу страну от фашистов». Многие спрашивали, будут ли в Польше колхозы. Как мы поняли, поляки их очень боялись. Но и на этот вопрос наши агитаторы отвечали так же: «Решать вам самим». В целом встречи были очень теплые и дружественные, жители угощали нас фруктами, и беседы затянулись почти до утра.
В последующие дни мы продолжили наступление в северо-западном направлении, уже по польской территории.
Глава одиннадцатая
На польской земле
Июль 1944
Пять дней дивизия наступала без танков, и самоходчикам приходилось действовать и за танкистов, и за себя, а сопротивление враг оказывал упорное, особенно при обороне городов и крупных населенных пунктов. Наступление продолжалось, приказы гнали войска: вперед, быстрее вперед! Часто мы совершали ночные марш-броски. Продвигались без сна и отдыха. Люди выбились из сил, засыпали на ходу. Механикам-водителям перед ночными переходами выдавали сто грамм для стимуляции бодрости, чтобы не уснули за рычагами управления, а по прибытии давали время поспать. Стрелков и автоматчиков десантировали на самоходки. Но что это был за десант! Мы инструктировали пехотинцев, за что держаться, как заскакивать: обязательно сзади, с борта нельзя, сразу под гусеницу попадет, и соскакивать так же, и всякий раз убеждали: «Ни в коем случае не спать! Держитесь за поручни!» Но это мало помогало. Люди, измученные, не спавшие несколько дней, как только садились на прохладную броню, так сразу и засыпали. В одну из ночей в точности повторилось то, что случалось с новобранцами в наступлении под Курском. Мы двигались с десантом по шоссе где-то между Забужьем и Кумаровкой, и, когда я посмотрел назад, на самоходке не оказалось ни одного человека. Я остановил батарею, и мы стали искать пропавших солдат. Нашли их недалеко. Оказалось, все они позасыпали и их смело ветками вековых лип, которыми обсажены все польские шоссе. Хорошо еще, никто не попал под гусеницы!
На шестой день дивизию усилили 20-й танковой бригадой полковника Константинова, и наш полк был придан этой бригаде.
Очень тяжелые бои развернулись за Кумаровку. Начштаба Шулико находился в боевых порядках на командирском танке и, увидев, что наступление затормозилось, взял нашу 3-ю батарею, роту автоматчиков и с этой группой лесом зашел в тыл немцам. Не ожидавший удара с тыла противник отступил. Так мы овладели очень крупным населенным пунктом Кумаровкой.
Через два дня решительной атакой захватили уездный центр Радзинь и закрепились на взятом рубеже. Чтобы удержать его, пришлось отбить три контратаки крупных сил противника, но обошлось без больших потерь.
С танковой бригадой нам стало полегче, но чем ближе мы подходили к Варшаве, тем ожесточеннее становились бои и тем чаще немцы стали переходить в контратаки.
На подходе к городу Лукув мы преследовали отходящего противника в походных колоннах, имея десанты на каждой боевой машине. Впереди действовал разведдозор в составе танкового взвода с десантом автоматчиков. За ним, в двух-трех километрах, шел авангардный батальон танков, усиленный нашей 3-й батареей и десантом из двух стрелковых рот; далее — в трех-пяти километрах за нами двигались главные силы бригады. Таким образом, наш полк шел во главе основных сил бригады. Обстановка на марше была спокойная и на редкость мирная — ни тебе обстрелов, ни бомбежек. Шли мы со средней скоростью и уже довольно долго продвигались вдоль опушки леса, поднимая столбы пыли чуть не до вершин деревьев. Потом большак свернул в лесной массив и вывел нас на очень большую поляну, усеянную сложенными в копны снопами ржи. Поляна тянулась на несколько километров, разделяя лес на две части, и, в свою очередь, была разделена надвое перелеском. В этом перелеске комбриг и решил остановить авангард, чтобы дождаться возвращения разведдозора: нужно было выяснить обстановку, чтобы не попасть в тактическую ловушку фашистов, на которые они были большие мастера.
Всегда меня настораживала фронтовая тишина! Молчат немцы — значит, что-то замышляют, какое-то коварство, подвох! Мы хорошо замаскировались и притаились, лишь иногда, в силу необходимости, экипажи, нарушая тишину, немногословно переговаривались между собой. Самоходки батареи и танки стояли в линию, фронтом по ходу движения. Из люка я внимательно вел круговое наблюдение через трофейный бинокль десятикратного увеличения. Внезапно будто что-то подтолкнуло меня оглянуться, и от неожиданности я ахнул, насторожив экипаж: с противоположной стороны на поляну выходило несколько сот вражеских солдат в темном обмундировании, с автоматами на изготовку, и у некоторых… — да! я ясно видел фаустпатроны! Докладывать не было времени, пока найду комбата или комбрига, немцы перейдут поляну и скроются в лесу!
— Батарея! Развернуться кругом! По фашистам, бризантными! Огонь! — мгновенно отдал команду всем экипажам, уже находящимся в боеготовности номер один. — Трубка двадцать! — добавил, определив расстояние.
Устрашенные внезапным огнем, гитлеровцы заметались по поляне — часть побежала назад, другие бросились врассыпную! Но повсюду над их головами рвались снаряды, конусными веерами рассыпая смертоносные осколки, вырывая из массы бегущих убитых и раненых! Нет более массово поражающих пехоту снарядов, чем бризантные! Радуясь вместе со всеми экипажами такому удачному бою, я и предположить не мог, что для меня этот бой мог оказаться последним. Не успели мы после расправы с гитлеровцами развернуть машины в прежнее положение, как к моей самоходке с пистолетом в руке подбежал разъяренный комбриг танкистов с неистовым криком:
— Кто стрелял?! Я спрашиваю! Доложить, кто стрелял!!
Всякое может быть. Всем нам хорошо запомнилось, как недавно, не разобравшись по существу, заместитель командира 76-й стрелковой дивизии полковник Белоусов расстрелял командира самоходки лейтенанта Мишу Воронцова. И сейчас, во избежание подобного, я решил принять меры.
— Всем экипажам закрыть люки! — прокричал приказ.
Раза три обежал полковник вокруг самоходки, потрясая пистолетом! Через командирскую панораму я наблюдал за его действиями и отчетливо видел взбешенное лицо Константинова. В чем моя вина?! Понять этого я не мог и сильно волновался таким неожиданным оборотом дела.
Минут через пятнадцать комбриг успокоился. Я вылез из самоходки и доложил:
— По моей команде батарея стреляла по фашистам, наступающим на нас с тыла.
— А вы знаете, что мог завязаться бой с нашими главными силами или арьергардным батальоном?!! Чем вы думали?! Вы что, не понимаете, что они уже на подходе как раз в этом направлении?! — раздраженно вопрошал комбриг.
— Товарищ полковник, батарея вела огонь по пехоте и только бризантными снарядами, они рвались над головами фашистов и никак не могли угрожать танкам бригады, а вот фаустники могли спалить нас всех, — ответил я уже спокойно.
— Ну хорошо, лейтенант, поедем посмотрим, каких это фаустников вы били.
Полковник сел рядом со мной в командирский люк, и самоходка, развернувшись на месте, помчалась по поляне, резко остановив у места побоища.
Обозревая участок, покрытый трупами, комбриг не мог сдержать довольной улыбки:
— Молодцы, самоходчики, вы их тут с сотню наколотили!
А вернувшись назад, мы узнали, что из трех танков разведдозора возвратился только один, да и в этом экипаже в живых остался лишь механик-водитель, остальные все погибли. Мы с полковником бросились к уцелевшей машине! Старшина уже вылез из танка, у него были обожжены обе ноги, в гнетущей тишине, срывающимся голосом он докладывал своему комбату:
— Разведка проходила нормально. Головной танк шел метрах в двухстах впереди. Было тихо, мы несколько раз останавливались, прислушивались, никаких признаков присутствия немцев не было. И вдруг сразу три пушечных выстрела в упор! Били из копен, стоявших по сторонам дороги. Два танка загорелись, а наш — нет, хотя снаряд разорвался внутри машины. По тишине в башне понял, что все погибли или без сознания. Я, от злости, рванул машину на орудие, подавил его вместе с прислугой. Увидел, что другие пушки из-за упавшей соломы прицельно стрелять не могут, подавил со зла и их тоже, и прислуге их уже не встать. Потом положил своих ребят за башню и повернул назад, — закончил свой трагический рапорт старшина, с тоской взглядывая на танк, там лежали тела его погибших товарищей.
Он их не бросил. Всех уложил на танк за броню и привез в надежде: вдруг хоть кого-то еще можно спасти…
Комбриг после случившегося приказал авангарду продвигаться в предбоевых порядках, а подозрительные копны обстреливать из пулеметов.
Где-то на подходе к Лукуву 20-я танковая бригада ушла из 165-й дивизии в свой 11-й танковый корпус, и нам опять пришлось действовать вместо танков.
В ночь с 27 на 28 июля мы остановились в лесу. Несколько суток подряд люди не спали, ожесточенные бои за каждый населенный пункт так всех вымотали, что мы засыпали на ходу, и все-таки прежде всего, как всегда, обслужили и дозаправили машины топливом, маслом, боеприпасами. За это время начтыла Черняк организовал вкусный горячий ужин. Все с большим аппетитом поели, но от сытости стало еще больше клонить ко сну. Проверив непосредственное охранение и установив дежурство офицеров, я присел на надмоторный люк и на прохладной броне сразу же задремал. Однако поспать мне опять не удалось.
Около часа ночи меня вызвал в штабную машину начштаба, здесь в большой тесноте ютились его заместители и помощники, колдуя над картами на полках-столах, закрепленных на стенках кузова. Выслушав мой доклад о прибытии, майор Шулико разложил на походном столике карту и при тусклом свете гильзовой «люстры» показал цветным карандашом рубеж, куда должна выйти батарея:
— Нужно захватить населенный пункт Стулино. Действовать будете совместно с батальоном стрелков. По данным воздушной разведки, в селе находится до батальона пехоты, усиленной артиллерией, поэтому атаковать будете на рассвете, успех вам даст только внезапность и решительность атаки. Капитану, комбату стрелков, задачу ставит его комдив. Докладывать мне по радио в начале каждого часа. Желаю успеха, лейтенант, — добавил майор и пожал мне руку.
Когда я вернулся в батарею, там меня уже поджидал комбат, на самоходках десантом расположился его батальон. Поздоровались, при свете карманного фонаря сверили часы и карты с нанесенной на них обстановкой и боевой задачей. Время поджимало, за пять минут ознакомили офицеров с задачей, они, в свою очередь, довели ее до экипажей.
Около двух часов ночи наша колонна двинулась по темной лесной дороге. Мы с капитаном сидели рядом за крышкой командирского люка. Самоходка медленно продвигалась в голове колонны, впереди в качестве головного дозора действовала самоходка Ревуцкого с десантом — взводом стрелков, вооруженных ручными пулеметами, автоматами, гранатами и двумя ранцевыми огнеметами, что придавало десанту большую огневую мощь. Задача передовой заставы — своевременно предупредить внезапное нападение противника слева или справа, а с фронта мы поддерживали связь сигналами карманных фонарей с самоходкой Ревуцкого. Лес усиливал ночную темень, дороги практически не было видно, лишь изредка между клочьями бегущих облаков проглядывали кусочки темно-синего неба с яркими звездами и перевернутым серпом луны, на мгновение освещая наш путь. Двигатели самоходок работали мерно, на малых оборотах, и таким тихим был их рокот, что иногда мы слышали крик филина или шумный перелет охотившейся совы. Напрасно мы с комбатом напрягали зрение, всматриваясь в темноту, — ни зги не было видно. Успокаивало, что мы не слышали ни одного выстрела, значит, с этой стороны немцы не ждут нас. Но у каждого поворота дороги командир разведгруппы давал нам знать зеленым огнем карманного фонаря, что путь свободен.
Перед рассветом заметили световую прогалину, это было как сигнал: впереди опушка, дальше двигаться нельзя! Колонна тихо подошла к самоходке Ревуцкого, возле которой залегли, рассредоточившись вдоль опушки, разведчики батальона. Я заметил, что все находятся в боеготовности номер один, то есть в любую минуту готовы открыть огонь, хотя ни разведдозор, ни разведгруппа противника не встретили, и мысленно порадовался выучке командиров.
Стулино находилось впереди справа. Бесшумно колонна двинулась по лесной дороге, готовая принять боевой порядок напротив села.
— Слава богу, до рассвета развернуться успели, — в самое ухо сказал мне комбат и спрыгнул с самоходки.
На широком фронте взлетели в небо красные ракеты! Грянуло русское: «Урр-а-аа! Урр-а-аа!..» В такт загрохотали орудия самоходок, нанося удары по обороне противника фугасными снарядами! Было еще так темно, что огненные разрывы наших снарядов с трудом просматривались сквозь предрассветную мглу, однако паника в стане врага, поднятого такой внезапной побудкой, угадывалась страшная! В промежутках между орудийными выстрелами слышались надрывные крики, команды, вопли раненых! Но вот, относительно быстро, ударил встречный огонь из пушек и пулеметов! Самоходки, ведя огонь с коротких остановок, приближались к вражеской обороне широким фронтом, что создавало впечатление большого количества боевых машин, и в темноте немцы наверняка принимали их за танки. Когда до окопов первого рубежа оставалось метров восемьсот, самоходки начали рыскать по полю боя, избегая прямых попаданий. Пехотинцы старались не отставать от машин, на ходу ведя сильный пулеметно-автоматный огонь, продолжая терроризировать противника громогласным «Урр-а-а! Урр-а-а!» — клич их перекатами разносился по всему фронту наступления!
— Батарея! С коротких остановок, прикрываясь дымовыми гранатами! По пушкам! Огонь! — скомандовал по радио экипажам.
— Короткая! — сразу отдал команду наводчик, и в то же мгновение я швырнул дымовую гранату.
Через секунды наш снаряд достиг вражеской пушки, выбросив черный шар взрыва! Орудие перестало существовать!
Грохот выстрелов наших пушек несся, казалось, отовсюду! Подавлено было уже несколько пушек, но огонь вражеской артиллерии все еще оставался достаточно массированным! То на одной, то на другой самоходке показывались всполохи разрывов! Доставалось и нашей самоходке — раз за разом рикошетом ударяли по нам вражеские снаряды, сотрясая и освещая машину пламенем взрывов! Но все ближе надвигались мы на передний край и позиции артиллерии! И немцы наконец дрогнули! От страха прислуга орудий стреляла теперь почти бесприцельно, рикошетные удары стали редкими, хотя уцелевшие орудия продолжали интенсивный огонь. До окопов оставалось метров пятьсот — казалось, еще рывок, и мы начнем давить пушки, схоронившиеся сразу за окопами пехоты! Но, глянув на мчавшиеся в атаку самоходки, я с болью увидел, как, дернувшись, остановилась самоходка Сергея Бакурова! И еще две — Вани Сидорина и Ветошкина! Все три машины были подбиты, но все три продолжали вести огонь с места, поддерживая наше наступление! Перевел взгляд по курсу — и возликовал! Артрасчеты врага, побросав пушки, панически разбегались кто куда — уносили ноги! Тут уж, без всякой команды, наш Яков Петрович и Ваня Пятаев с утроенной скоростью бросили свои машины на вражеские окопы! И пошла смертоносная пляска! Многотонные боевые машины давили, утюжили окопы проклятых фрицев! Мозалевский из пулемета косил бегущих свинцовым ливнем! Наводчики, оставив свои прицелы, забрасывали вражескую пехоту гранатами! Наши стрелки фланкирующим огнем пулеметных взводов не давали окопникам ни высунуться, ни ударить огнем! Били, не давая уйти, и по обращенным в бегство! Так была сорвана в самом начале попытка контратаки врага! Не подвели, подмогли самоходчики матушке-пехоте! А мы уже ворвались на позиции артиллерии! Пятый раз сильно тряхнуло самоходку — значит, уже на пятое орудие взгромоздил машину наш Яков Петрович! И не меньше расплющил Пятаев — в атаках Иван действовал дерзко до безрассудства! Конечно, очень нам повезло, что у противника не оказалось в Стулино ни одного танка, ни одного штурмового орудия! Не было и фаустников! Вот почему наш победный бой длился всего около часа!
Часть гитлеровцев после поражения в контратаке сдалась в плен. Остальные засели в двух кирпичных зданиях и еще долго отбивались из пулеметов и автоматов; нашелся у них и какой-то метатель гранат недюжинной силы: брошенные им гранаты летели чуть не на сто метров, то и дело заставляя пехотинцев падать на землю и прятаться за постройки. Но когда к этим двум домам подошли наши самоходки и произвели по амбразурам только по одному выстрелу фугасными снарядами, немцы сразу прекратили стрельбу и выкинули в окна белые полотнища, прикрепленные к штыкам карабинов. А затем стали выходить с поднятыми руками и сдаваться. Выходя, каждый бросал свое оружие. Бросали коробки и диски с патронами, пулеметы, винтовки, автоматы. Гора оружия росла на глазах. Потом, без команды, каждый вставал в шеренгу пленных.
Пленных я насчитал сорок три человека. Убитых было значительно больше. У нас потери были тоже ощутимые, но значительно меньшие, хотя мы наступали.
Среди живых оказался лишь один офицер, это нас удивило, поэтому я спросил его:
— А где остальные офицеры?
— Ихь вайс нихьт, я не знать, — стереотипно ответил немец.
Оказалось, он немного говорит по-русски, и я не удержался, задал наболевший, давно мучивший меня вопрос:
— Как же вы, немцы, могли додуматься написать на пряжках ремней «Гот мит унс»?! Какой же это бог, какой религии может быть с вами, если вы убиваете детей и стариков, губите ни в чем не повинных мирных жителей?! А еще считаете себя верующими!
— Я этого не знаю, — робко ответил пленный. — Я всего-навсего лейтенант, раньше — я учитель.
Пока мы разбирались с пленными, начали подходить селяне, здоровались с нами. Но тут прибежала молодая полька, скороговоркой выпалила:
— Меня зовут Люцина Ущимяк, я видела, в погреб прятались два немецких офицера!
Быстро доложил по радио начальнику штаба о результатах боя и попросил выслать ремонтников и снаряды. Потом взял трех автоматчиков, пленного офицера в качестве переводчика и с капитаном и Люциной пошли к погребу. Открыв дверь и попросив всех отойти в стороны, через пленного офицера потребовал:
— Всем выйти из погреба и сдаться!
Внизу прозвучал глухой выстрел. Потом вышел один офицер с поднятыми руками, остановился и, кивнув головой в сторону погреба, сказал, что офицер СС застрелился. Мы поблагодарили Люцину и ушли к своим.
Не теряя времени, батальон и две самоходки заняли оборону, распределив секторы ведения огня для отражения наступления противника.
До сеанса радиосвязи у меня оставалось около получаса. Оставил за себя Ревуцкого, попросил у комбата автоматчика для сопровождения и мимо раздавленных вражеских орудий пошел к подбитым самоходкам. Все три оказались сильно повреждены, на машинах Сидорина и Бакурова были даже пробоины — лишь по счастью они не загорелись! Для восстановления одной самоходки, у нее были разбиты обе гусеницы и поврежден балансир, требовалось часа два, для других — не менее пяти часов.
Не прошло и часа после моего доклада начальнику штаба, а уже подошла ремлетучка с бригадой во главе с механиком-регулировщиком старшиной Шпотой. Следом подъехал сержант Иван Костылев на своем «студебеккере», привез снаряды. Ивана в полку все знали и уважали, зачастую он доставлял нам снаряды прямо во время боя. Ремонтники сразу же приступили к делу, к ним присоединились экипажи поврежденных машин.
Добежать до своей самоходки к началу радиосвязи я не успевал, поэтому связался с Шулико с самоходки Ветошкина. Начштаба по переговорной таблице и кодированной карте приказал мне батареей срочно, к 14.30, выйти в район леса тремя километрами южнее шоссе Лукув — Брест, в расположение 165-й стрелковой дивизии полковника Каладзе, моя батарея передавалась в поддержку дивизии пехотинцев.
Наметив на карте маршрут движения, показал командирам подбитых машин место, куда им следует прибыть по окончании ремонта, они перенесли маршрут на свои карты; Бакурову, командиру 2-го взвода, приказал выходить на связь в начале каждого часа.
Не ожидая окончания ремонта, забрались с Ревуцким в машины, и моторы взревели. Проходя мимо стрелкового батальона, на минуту остановились. Пехотинцы уже вовсю оборудовали позиции, сполна используя бывшие немецкие окопы и траншеи, на флангах стояло по два «максима». Известил комбата о полученном приказе, распрощались с ним, его бойцами и двинулись к месту назначения.
Западнее Стулино подошли к небольшой речке с илистым руслом и заболоченными берегами. Остановились, нужно было осмотреть переправу. Возле переходящей в брод дороги увидели обломки разорванной фугасом легкой самоходки СУ-76 и останки членов экипажа. Видно было, что произошло все совсем недавно, еще горело разлитое по земле масло, чадила резина на бандажах катков, а от экипажа и вовсе ничего не осталось, даже хоронить было нечего. Это зрелище, как всегда, произвело на всех тягостное впечатление, подумал, насколько жестока война, за одну секунду поглотила четырех молодых мужчин, и никто из родных не узнает, что их разорвало в клочья на какой-то илистой польской речонке.
Инженерную разведку производить было некогда да и нечем. Чтобы не нарваться на очередной фугас, дал команду Якову Петровичу взять вправо метров на пятьдесят и там переправляться. Ревуцкому приказал идти точно по нашему следу. Злосчастную речку оба экипажа преодолели благополучно, так и не узнав, что за экипаж погиб здесь.
Километров пятнадцать мы двигались по грунтовым дорогам, в основном лесом, лишь один раз пройдя вблизи населенного пункта. К передовому командно-наблюдательному пункту подошли около двух часов дня, упредив назначенный срок на целых полчаса. Доложил комдиву Каладзе о прибытии в его распоряжение.
— Я ждал батарею, а вас только двое. Почему не пять? — спросил полковник, здороваясь за руку со мной и Ревуцким.
— Третья машина будет через два часа, остальные — через пять. Все еще на ремонте после боя.
— Если так, сделаем пока следующее. Вы со взводом станковых пулеметов выйдете на шоссе Лукув — Брест и займете там оборону. Немцев там пока нет. Ваша задача: не дать противнику производить переброску войск и военных грузов в ту и другую сторону. Шоссе оседлать намертво и удерживать до подхода стрелковых частей, — закончил короткое распоряжение Каладзе.
Посадили десантом на самоходки младшего лейтенанта, его пулеметный взвод с двумя «максимами» и медленно двинулись по хвойному мелколесью просеки. Трех-четырехметровые ели и сосны полностью укрывали машины, их разлапистые ветки часто и чувствительно хлестали по лицу, приходилось прятать голову за крышку люка, стараясь не терять при этом обозрения маршрута. Странно, но почему-то каждый раз, когда я прятался за люк, чтобы избежать очередной «пощечины», невольно всплывали в памяти слова полковника Каладзе: «Немцев там нет». И в какой-то момент седьмым, обостренным на фронте чувством я вдруг четко ощутил: они где-то здесь, совсем близко! — и остановил самоходку. Покинув машины, мы, трое офицеров и двое механиков-водителей, вооружившись автоматами и гранатами, бесшумно двинулись в сторону шоссе и вскоре явственно услышали шум моторов и громыхание движущейся тяжелой техники. Судя по звуку, до трассы оставалось метров сто. Прошли дальше и чуть не попятились от неожиданности: по шоссе на полной скорости мчались вражеские бронетранспортеры, тягачи артиллерию тянут с артрасчетами в кузовах машин, грузовики с мотопехотой, другие транспорты! Не менее как моторизованный полк спешил на усиление неведомой нам группировки! Длина такого эшелона техники могла достигать тридцати километров! Идут полным ходом, безнаказанно! Я принял решение атаковать. Здесь же, возле шоссе, в двух словах поставил задачу экипажам и пулеметчикам:
— Врезаемся в колонну двумя машинами. Моя самоходка разворачивается влево и давит фашистов при встречном движении. Ревуцкий наседает вдогонку, по ходу движения колонны. Каждую самоходку поддерживает огнем один пулемет. Действовать до полного уничтожения всех машин и боевой техники!
Нам пришлось подойти почти к самому шоссе, чтобы оценить характер кюветов, которые предстояло преодолеть самоходкам. Кюветы оказались примерно метровой глубины и очень широкие. Я уточнил приказ:
— Кювет будем перескакивать с ходу под прямым углом.
Обратно мы не шли, а бежали, чтобы не упустить такой благоприятный момент для нанесения внезапного удара.
Самоходки двигались к шоссе бесшумно, но быстро. Метрах в тридцати от трассы остановились сдесантировать пулеметчиков и сразу же на максимальных скоростях рванулись к шоссе. За эти считаные метры Яков Петрович сумел так разогнать самоходку, что кювет она почти перелетела и, развернувшись на месте, сразу ударила левым краем лобовой брони по головному бронетранспортеру, отправив его в канаву вверх колесами! А мы уже тараном устремились навстречу вражеской колонне — на скорости, броней и тяжестью принялись давить и опрокидывать технику! От такого зрелища шоферы передних машин, запаниковав, пытались уйти в сторону, другие разворачивались, третьи безуспешно пытались преодолеть кюветы, чтобы скрыться в лесу; остальные, побросав машины, спасались бегством, устремляясь к лесу! Но большинство машин по инерции продолжало двигаться вперед, от чего транспорты сталкивались, наезжали один на другой! И движение наконец застопорилось! На шоссе царили полный хаос и паника! А Яков Петрович с точным расчетом продолжал наносить удары, опрокидывая машины в глубокие кюветы! Пулеметчики из леса длинными очередями били по уцелевшим фашистам, не давая им ускользнуть в чащу! Пулеметные очереди настигали и тех, кто выкарабкивался из деформированных кузовов и кабин! На мгновение я открыл люк, посмотреть, как действует самоходка Ревуцкого, и увидел только корму его машины, сильно дымящую выхлопными трубами: давя одной гусеницей грузовик вместе с пушкой, самоходка, волоча за собой полураздавленную машину, продолжала надвигаться на ближайший транспорт! Там, у Павла, был тоже полный переполох! Можно себе представить состояние немцев! Мощная бронированная самоходка гонит колонну! Из леса заливались оба «максима», от их очередей превращались в щепки доски кузовных ограждений, немцы сыпались с машин и врассыпную кидались к лесу! Кто-то успевал спрыгнуть на сторону, те спаслись, остальных давили или их настигали пулеметные очереди «максимов». Опять высоко вскинулся нос самоходки и резко опустился на шоссе, взметнув крышку люка и поставив ее на защелку — раздавлена очередная вражеская машина! Скрытый лесом «максим» бил настолько интенсивно, что иногда пули попадали даже в броню самоходки, пришлось закрыть верхний люк. Но перед этим я успел еще раз посмотреть в сторону самоходки Ревуцкого: она мчалась по шоссе на подъем, догоняя очередную машину, и повсюду за ней, от просеки до вершины увала, на обочинах и в кюветах бесполезным железом валялись, горели десятки машин, орудий — одни, сброшенные, лежали завалившись на бок, другие перевернуло вверх колесами.
Нисколько не сомневаясь, что Павел со своим экипажем задачу выполнит успешно, не допустит безнаказанного ухода транспортов, я все же связался с ним:
— Как дела?
— Идем со скоростью пятьдесят пять. Подавили до полсотни машин, часть были с пушками. Живую силу бьем гранатами и автоматами. Двигатель начал перегреваться, а немцы удирают очень быстро. Бросают вставшую технику. От страха сопротивление не оказывают, бегут в лес, — скороговоркой доложил Ревуцкий.
Пока я разговаривал, Яков Петрович продолжал утюжить колонну, давя, опрокидывая, сталкивая направо и налево в кюветы бронетранспортеры, машины, прицепы. Уцелевшие фрицы спасаются бегством, бросая погибших и раненых возле разбитых машин.
Не могу не повторять снова и снова! Яков Петрович Михайлов был механиком высочайшего класса, наверное, самым опытным в Вооруженных Силах! Больно думать, что потом, после меня, уже в другом экипаже, он погиб. Все годы не могу отделаться от мысли, что, если бы мы продолжали действовать вместе, возможно, он остался бы живым.
Примерно в десяти километрах от просеки мы раздавили последнюю машину. На этом колонна оборвалась. Машины Ревуцкого не было видно, она ушла далеко, продолжая догонять пытавшиеся уйти транспорты.
Предполагая, что могут объявиться и другие колонны, я приказал продвинуть самоходку вперед, в кустарник, и нужно было дать остыть перегретому двигателю. Как только самоходка остановилась, связался по радио с Бакуровым и предупредил:
— Реку западнее Стулина форсируйте правее дороги по нашему следу, а то можете напороться на фугас.
И сразу же снова связался с Ревуцким.
— Разбил еще машин двадцать! — доложил Павел. — Жаль, упустил два легковых автомобиля, ушли на большой скорости!
Слушая сообщение взводного, я не отрывал глаз от бинокля и внезапно увидел, что на дорогу втягивается новая колонна из пяти бронетранспортеров-вездеходов на колесно-гусеничном ходу и двух десятков автомобилей. Был ли это арьергард разгромленного полка?
— Будем драться, — обратился я к экипажу. — Дадим подойти им метров на сто пятьдесят и бьем по бронетранспортерам. Потом, на шоссе, займемся машинами.
Мозалевский с трофейным пулеметом примостился на правой стороне верхнего люка в готовности открыть огонь по тем, кто попытается сбежать. В самоходке царила мертвая тишина. Впереди слышался шум моторов. В эти напряженные минуты каждый пристально вглядывался в приближающиеся на большой скорости стальные корпуса машин.
— По головному бронетранспортеру, бронебойным! Огонь! — скомандовал Быкову.
Взрывной волной взвихрило пыль, сухую хвою, скрыв шоссе, но не успела осесть поднятая пыль, как мы увидели горящий бронетранспортер! В следующее мгновение в его задымленный хвост по инерции врезался идущий следом. Пятый вездеход начал пятиться, пока не столкнулся с идущим сзади грузовиком. Третий и четвертый поспешно разворачивались, стараясь разойтись в стороны. В колонне автомашин тоже возникли паника и неразбериха, в передней части машины наскакивали друг на друга, а в хвосте пытались отходить задним ходом, стараясь спастись бегством!
— Товарищ лейтенант, пора давить! — видимо, потеряв свое обычное спокойствие, предложил Яков Петрович, нетерпеливо перехватывая рычаги управления.
— Сергей-второй! По левому бронетранспортеру! Огонь! — скомандовал наводчику, одновременно показывая Сергею-первому (Мозалевскому), по каким автомашинам бить из пулемета.
— Товарищ лейтенант, вездеход горит! — доложил Яков Петрович, зорко наблюдавший за боем через свой перископ, вмонтированный в крышку люка водителя, и в тот же момент по крышке верхнего люка ударила очередь крупнокалиберного пулемета, выкресав яркие искры и заставив нас с Мозалевским нырнуть в башню.
Стрелял пятый вездеход! И тут же ударил из орудия и двух пулеметов ушедший вправо!
— Сергей-второй, по правому! Огонь!
— Есть по правому огонь! — задублировал наводчик. И тут же нажал на спуск: — Выстрел!
И как только клацнул, выбрасывая гильзу, затвор пушки, задымил третий вездеход! Оставалось еще два!
— Сергей-два, бей по остальным!
Но Быков, быстрый в действиях опытный наводчик, не успел их настичь — один упрятался за горящими машинами, другой сумел перескочить через кювет, используя какой-то настил, и скрылся в лесу.
— Получайте, проклятые фрицы! — со злостью крикнул Сергей и запустил снаряд в следовавший за вездеходом транспорт.
В это время задняя автомашина, сдав метров пятьдесят, начала разворачиваться возле мостика к проселочной дороге. Мозалевский дал по ней несколько очередей, но шофер продолжал движение, копошился с разворотом, пытаясь скрыться в суматохе боя.
Немцы наконец опомнились, видимо, кульминация страха миновала, и, поняв, что от русского орудия не уйти, стали выскакивать из кузовов машин и занимать оборону в кюветах, сразу же открывая огонь из автоматов и пулеметов. Два артиллерийских расчета начали отцеплять пушки от тягачей и поворачивать в нашу сторону. Пора!
— Яша, настал твой черед, давай!
Самоходка легко взяла с места и, как застоявшийся конь, понеслась на сближение с вражеской колонной.
— Сергей, убери пулемет, переходим на гранаты! — скомандовал Мозалевскому.
Одну сумку с гранатами он подал мне, другую взял себе, и мы, не мешкая, начали действовать «карманной артиллерией». Одна за другой летели гранаты, взрываясь в скоплениях гитлеровцев, залегших в кюветах! Я метал в левый кювет, Сергей — в правый! После каждого броска приходилось прятаться в броню, нагибая голову под воем пуль, летящих из рвов с обеих сторон. Разрывы гранат заглушали автоматно-пулеметную стрекотню, зато отчетливо слышалось цоканье пуль о броню самоходки! А Яков Петрович тем временем делал свое дело: мастерски, поворотом корпуса, вбивал вражеские автомобили в кюветы, подталкивая до опрокидывания. Самоходку два раза сильно тряхнуло при большом крене — так Яков давил пушки, наезжая на них одной гусеницей. Уцелевшие расчеты и пехота, теряя способность к сопротивлению, обращались в бегство, отстреливаясь на бегу.
— Сергей, переходи на пулемет! — приказал заряжающему.
И тут услышал в наушниках голос Ревуцкого:
— Машин больше нет. Нахожусь на подступах к Бяла-Подляскам, немцы открыли оттуда артиллерийский огонь. Принял решение отходить, — доложил командир.
— Решение правильное, отходи к хвойной просеке!
Глянув на планшет с картой, прикинул, что Павел со своим экипажем очень далеко угнал немцев, он-то прошел километров двадцать, так как догонял. Когда Яков Петрович доутюжил последнюю не успевшую скрыться машину, я высунулся из люка. Теперь, уже без «препятствий», самоходка легко неслась по асфальту шоссе! Мелькали по сторонам такие же, как до€ма, деревья: сосны, ели, березы, осины — такой знакомый смешанный лес, сплошной стеной он подступал почти к самым кюветам! Яков Петрович, наш опытный механик-водитель, не допускал перегрева двигателя, ведя машину на умеренной скорости при больших оборотах. Мы уже подошли к западной опушке леса, не встретив больше ни одной машины. Созревало решение разворачиваться и отходить назад, но перед этим я еще раз осмотрел подступы к лесу. И, глядя вниз по пологому уклону шоссе, заметил грузовик, идущий в нашу сторону. Вдруг он остановился, шофер, открыв дверцу кабины, встал на крыло и замахал руками над головой, что по нашей сигнализации означало «глуши мотор», а в данном случае: «не стреляй».
— Товарищ лейтенант, давайте я вдарю! Это фриц! — загорячился Сергей-второй (Быков).
— Наверняка фриц! — поддержал его Сергей-первый (Мозалевский).
— Возможно, и фриц, знающий наши сигналы. Возможно, и власовец. Но, возможно, и наш заблудившийся шофер. А потому уж лучше упустить фашиста, чем расстрелять своего, — высказал свое мнение умудренный опытом Яков Петрович.
Я был того же мнения, поэтому по машине стрелять не стали, и она пошла в нашу сторону, но внезапно резко свернула в лес и скрылась. Так что один немец нас все-таки обманул. Километра за два он понял, в чем дело, и решил схитрить.
Особо не переживая за удравшего немца, дал команду разворачиваться назад.
Меньше чем через полчаса самоходка была уже возле хвойной просеки, от которой мы начали боевые действия. Там нас поджидала самоходка Паши. Поздравил и поблагодарил оба экипажа и пулеметчиков за успешные действия, и тут заметил у Пятаева, механика-водителя Ревуцкого, повязку на шее.
— Ваня, что это у тебя?
— Так, слегка зацепило, — ответил старший сержант, но его бледное осунувшееся лицо выдавало последствия болевого шока и потери крови, и за рычаги управления, я заметил, Павел уже посадил наводчика.
Это был наш единственный раненый за всю операцию.
Потом Павел рассказал мне, что Иван неосторожно открыл люк, когда молотили немцев на шоссе, и его зацепило осколком.
На смену нашей батарее для удержания этого важного в тактическом отношении участка шоссе пришел стрелковый батальон, усиленный артиллерией, минометами и пулеметной ротой. Капитан, командир батальона, подошел к нам с Ревуцким, поздоровался, поздравил с большим успехом и передал, что нас ждет на своем КП командир дивизии.
Полковник Каладзе встретил нас радостно и тоже поздравил, он, оказалось, уже побывал на шоссе, посмотрел нашу работу. Пока мы докладывали и разговаривали с комдивом, подошла самоходка Ветошкина. Полковник пригласил комбата стрелков и офицеров-самоходчиков пообедать с ним. Отказываться от любезного приглашения большого начальника мы не стали, тем более со вчерашнего дня ни у кого крошки во рту не было. Остальных членов экипажей старшина интендантской службы повел обедать на полевую кухню.
За обедом, налив всем по полстакана водки, комдив поднял свою чарку:
— Давайте выпьем за ваш боевой успех! Большое дело вы сделали! Передайте майору Либману, чтобы наградил всех членов экипажей орденами! И не ниже как орденом боевого Красного Знамени!
Выпили и за комбата, как раз в этот день ему присвоили звание майора.
После обеда комдив подозвал к себе комбата с новенькими погонами, меня и поставил нам новую боевую задачу:
— Необходимо захватить плацдарм на реке Кшна и удержать его до подхода главных сил дивизии, — и далее определил на карте маршрут движения к рубежу, перечислив десятка два населенных пунктов.
Мы с комбатом перенесли на свои карты маршруты и на оборотной стороне карт записали в строгой последовательности указанные нам хутора, фольварки и населенные пункты.
К вечеру того же дня, дождавшись прихода самоходок Бакурова и Сидорина, мы вышли на новый маршрут.
Наш передовой отряд был малочисленным, зато мобильным, имел большую скорость передвижения и немалую огневую мощь. Но первое препятствие оказалось мирным: за ближайшим населенным пунктом нам предстояло преодолеть реку, название ее не сохранилось в памяти, помню лишь, что это был правый приток Кшны. Прикинули с майором, он находился в моей самоходке: если самим делать переправу да еще мостовую, это займет слишком много времени, не сможем своевременно выполнить приказ. Пока двигались по селу, навстречу попался пожилой поляк. Я остановил самоходку:
— Здравствуйте. Не подскажете, пане, есть ли мост через реку?
— Есть, примерно в километре отсюда.
— Прошу вас, пан, показать нам этот мост, — вежливо попросил майор.
Старик стал отговариваться:
— Да у меня зрение плохое…
Мы настаивали:
— Рассмотреть мы вам поможем, а дорогу показать надо.
Поляк вынужден был согласиться. Я тогда, грешным делом, подумал, что старик не хотел показывать нам мост, полагая, что мы его разрушим. «Ушли немцы, уйдут русские, а нам без моста беда, через реку ездить надо», — примерно так, наверное, думал старый крестьянин, но все-таки решил помочь, может, для быстрейшего изгнания врага с родной земли.
Повел он нас по лесной дороге, и вскоре колонна подошла к мосту свайно-ригельной конструкции с деревянным настилом. Поблагодарили крестьянина и отпустили восвояси.
Река была не очень широкая, но глубокая и с быстрым течением, были хорошо слышны бег течения и плеск воды о почерневшие от времени деревянные сваи, в тени настила они отливали вороненым глянцем. Наверное, когда-то мост был рассчитан и на грузовые автомобили, но теперь явно состарился и наполовину потерял от первоначальных возможностей. Быстро прокрутил в голове формулу расчета грузоподъемности, но понял, что она тут теряет смысл, так как все конструкции подгнили, в том числе ригели, настил и подкосы[64]. Оставалось одно: определять на глаз. У меня глаз-то уже был набит на мосты, определение грузоподъемности, и ни разу пока глазомер не подводил, но на этот раз определенного мнения у меня не было. Выдержит или не выдержит? Долго смотрел я на этот мост, а солдаты и офицеры, в свою очередь, смотрели на меня. Да, ничего не поделаешь, придется рисковать, ибо времени не было даже на подстраховку, скомандовал:
— Яша, садись!
Сдесантировались стрелки. Вышел из самоходки экипаж. Яков Петрович открыл свой люк и осторожно, на малых оборотах, повел тяжелую машину к мосту. Комбат и все мы стояли сбоку и с тревогой следили, как тридцатитонная самоходка медленно, словно крадучись, приближается к переправе. Первые траки со звонким отзвуком легли на сухие доски настила… За ними вторые… Третьи траки легли уже в метре от берега. И вот уже самоходка всей своей тяжестью налегла на деревянные конструкции. Раздался скрип, затем легкий треск, но Яков Петрович продолжал медленно продвигаться вперед. Вот уже гусеницы зацепились за грунт… Еще несколько метров… И самоходка наконец выбралась на противоположный берег! Мост при этом слегка качнулся и чуть осел. Но все облегченно вздохнули, радуясь благополучной переправе.
Итак, одну самоходку Яша потихонечку-потихонечку провел. Однако мы с Ревуцким не очень разделяли чувства остальных, прекрасно понимая, что еще четырех самоходок перенапряженные конструкции не выдержат. Тем не менее приходилось рисковать.
Кивнул механику, и за рычаги управления самоходки Павла опять сел Яков Петрович. Вторую самоходку он вел еще более осторожно, так как с первых же метров мост начал трещать, а когда самоходка вышла на середину, еще и закачался. Все замерли в ожидании: пройдет или не пройдет, рухнет вместе с мостом?! Страшно было подумать, что произойдет, если самоходка обрушится в такую глубину. Но тяжелая боевая машина медленно ползла к заветному берегу, все сильнее раскачивая мост из стороны в сторону, и когда машина зацепилась за землю и центр тяжести перевалил на берег — мост рухнул вместе с настилом в воду, оголив верхние концы свай с торчащими в них нагелями[65] и металлическими скобами.
Мы не знали, то ли радоваться, то ли печалиться? Две самоходки благополучно переправлены — а как с остальными?! Заволновался и майор, подошел ко мне:
— Что будем делать?
Настил упал, думаю, — но ригели-то остались!
— Будем пилить деревья по обоим берегам и валить их прямо на сваи и балки, — ответил майору и дал команду достать пилы, они всегда были при нас как раз на такие случаи, крепились на правом борту каждой самоходки.
Бойко заскрипели пилы, с визгом разрезая толстые стволы деревьев. Пилили без остановок, на ходу сменяя друг друга. Деревья со скрипом и треском валились с берегов, с нахлестом перекрывая друг друга и сваи. В результате получился надежный зеленый мост, по которому свободно прошли остальные самоходки.
На выходе из леса я остановил самоходку. Внимательно осмотрели с майором местность. Слева в облаке пыли двигался в нашу сторону танк, за ним, на расстоянии, еще два. Отделяло нас километра полтора. Дал команду батарее развернуться в боевой порядок, не выходя из леса. Стрелки попрыгали с самоходок и залегли между машинами. Мы с майором жадно разглядывали головной танк, пытаясь через бинокли быстрее распознать его марку, а главное, принадлежность — наш или немецкий?! Танк быстро приближался, уже можно было рассмотреть, что башня у него овальная, а не с вертикальными бронелистами, и пушка без дульного тормоза — значит, наша «тридцатьчетверка». По цепочке передал, чтобы без моей команды огонь не открывали, а сам неистово выискивал на его бортах черные кресты. К счастью, их не оказалось, но нужно было так же тщательно осмотреть и другие танки — немцы могли пустить вперед и трофейный танк. Убедившись, что танки наши, двинулись им навстречу.
Остановились оба отряда полукругом в сторону немцев, нужно было обменяться сведениями о противнике и боевой обстановке. Офицеры, как принято при встречах разведывательных и передовых групп, собрались возле командира стрелкового батальона как старшего по званию. Фигура одного офицера показалась мне очень знакомой, он опередил меня, вскрикнул:
— Вася! — и бросился мне навстречу.
— Толька! Неужели ты?! — я узнал его только по голосу и походке, танкисты были настолько плотно и с головы до ног покрыты пылью, что на землисто-серых лицах выделялись лишь белки глаз и зубы.
Обнялись! Бывают же такие чудеса — встретиться на фронте протяженностью в тысячи километров! А мы ведь с Анатолием Мамаевым вместе учились не только в одном классе, но и в одной роте танкового училища. Теперь мой одноклассник стал командиром танка. Но поговорить нам выпало всего-то с четверть часа.
Оказалось, что и на Сталинградском фронте, и здесь мы были где-то рядом. При освобождении Ковеля их танковый взвод действовал в качестве отдельного разведывательного дозора от 65-й танковой бригады 11-го танкового корпуса, с которым взаимодействовал наш полк. Я рассказал Толе о боях за высоту 197.2 и Парадубы, что мы понесли там очень большие потери.
— А мы в это время в составе танкового корпуса наступали на Торговище и Мациюф, — как-то сдержанно сказал Анатолий, — и тоже тяжелое было дело. Перед атакой митинг был, замполит вещал: «Вшивый немец в панике бежит, бросил Ковель, драпает дальше на запад! Сегодня мы выйдем на Государственную границу!..» А пошли в наступление, так три с половиной часа две бригады пытались прорвать оборону немцев, но так и не смогли. «Вшивый немец» так нам дал, что две наши бригады оставили на поле боя 90 новеньких 85-х «тридцатьчетверок», мы только-только их получили. Ну а я вот живой, видно, в рубашке родился. Комкора генерал-майора Рудкина за такие потери вызвали в Москву и сняли с должности. Потом опять нас пополнили новыми танками… Давай, Вася, на всякий случай, распрощаемся, может, больше и не увидимся.
Мой школьный товарищ! Мы крепко обнялись.
Толя, к счастью, ошибся. Оба мы остались живыми, хотя встретились и не скоро, только в 1955 году, в стенах Бронетанковой академии.
Обменявшись сведениями, танкисты повернули в сторону Лукува, а мы двинулись дальше по своему маршруту.
Уже смеркалось, когда мы, проходя через большое польское село, впереди вдруг увидели движущийся к центру села большой конный обоз. Естественно, мы приняли его за немецкий, так как шли в авангарде и, по имевшимся у нас данным, впереди наших войск не было. Решили было открыть по обозу огонь, но майор вовремя остановил своих бойцов. Мы с ним на самоходке догнали заднюю подводу и увидели на двуколке двух наших пожилых солдат, куривших самокрутки.
— Из какой вы части, куда едете? — спросил майор.
— Мы из тылов, догоняем свою 185-ю стрелковую дивизию, — ответил усатый ефрейтор.
Вот тыловики! Чуть к немцам не забурили! Майор им:
— Какую же вы догоняете дивизию, если впереди нет наших войск?!
Ефрейтор резво, прямо в повозке, вскочил на ноги:
— Стой! Стой! — прокричал по обозу, сложив руки рупором.
От повозки к повозке передалась команда, и весь караван остановился. Самоходки стали обходить обозников слева. Близилась ночь, видимость была уже плохая, вдруг позади гвалт поднялся, оглянувшись на крик, я все-таки рассмотрел, что от обоза стали откатываться колеса, и остановил самоходку. Спрыгнув на землю, пошел навстречу машине Ревуцкого и с удивлением увидел, что наводчик Федя Беляшкин, действующий за механика, гусеницей наступает на оси колес, срывая с них гайки, отчего, естественно, колеса сбегали со своих осей. Вот обозники и подняли крик, ехать-то нельзя. Просигналив Павлу, остановил его самоходку и подозвал к себе Беляшкина:
— Федя, ты уже у пяти подвод срезал колеса. В чем дело?
Федор, опешив, покраснел до ушей:
— Товарищ лейтенант, тарахтит что-то, я думал, что забор задеваю.
Приказал ему:
— Держись левее, — и не стал ругать, понимая, каково парню, не имея опыта, вести тяжелую машину в темноте, да и люк водителя расположен не по центру, а левее.
К майору подошел старший лейтенант интендантской службы, доложил:
— Старший данного тылового подразделения.
Майор ему:
— Куда вы прете? Там немцы! Прекратить движение! Займете оборону на западной окраине села.
Простились, и наш отряд продолжил движение.
В большое село на берегу Кшны мы вошли уже ночью. Немецкое подразделение, охранявшее мостовую автомобильную переправу, отступило на другой берег, не оказав нам почти никакого сопротивления.
Батальон и самоходки заняли оборону, и мы с майором зашли в ближайший дом. Хозяева ужинали при свете керосиновой лампы. Узнав, что мы русские, встретили нас и радостно, и настороженно. Все-таки предложили разделить с ними трапезу. Но мы отказались, вежливо сославшись на нехватку времени.
Надо сказать, в Польше отношение к нам было двоякое. Встречали нас, конечно, как освободителей, обнимали, целовали. Наши солдаты — добросердечные, чем могли, помогали людям, а то детишки прискакивают, им кто сахарку даст, кто чего. Когда в города входили, встречали с цветами. Приятные, конечно, встречи были. С другой стороны, в Польше ведь было две армии — Армия Людова и Армия Крайова. Последняя не была заинтересована помогать Красной Армии, мы для них были такие же враги, как немцы, но в открытую в бой с нами они боялись вступать. Тогда как Армия Людова нам помогала. Жители тоже относились по-разному. Немцы ведь не дремали. Когда повернулся ход войны, в крестьянской, по существу, Польше была проведена хорошая агитация, мол, если войдут советские войска, у вас тоже будут колхозы. И вот, первый вопрос нам был, когда заходишь в село: «Будут ли у нас колхозки?» Да люди и без немцев наслышались от «западенцев», что значат колхозы: все отбирают да еще репрессируют. В тридцать девятом, когда освобождали западных украинцев и западных белорусов, то сразу расстрелы начались, репрессии. Разве это дело? В общем, Берия здорово помог немцам и всем нашим противникам. Наши политруки отвечали полякам: «Сами будете решать». А что потом вышло, всем известно. Но разве солдат в этом виноват?
А тогда, в той хате на берегу Кшны, комбат разложил карту на столе и попросил хозяина показать, где есть брод через реку. Крестьянин указал два брода, но оба находились километрах в десяти от села.
Не успели с майором обсудить ситуацию, как прискакал офицер связи полка лейтенант Николай Волков, передал мне устный приказ майора Либмана: через два часа прибыть батареей на КП полка. Комбат пехотинцев заволновался, было очень небезопасно оставаться без самоходок, когда в батальоне осталось всего-то шестьдесят два человека и ни одного орудия и даже миномета, а приказ его комдива требовал еще и форсировать водную преграду, захватить плацдарм и удерживать его до подхода главных сил дивизии. Майор оказался в тяжелейшем положении! Как же ему, с кучкой людей, захватить и удержать рубеж?! Но сделать ни он, ни я ничего не могли. Мы подумали, что, наверное, где-то прорвались немцы и над тылами и компунктом полка нависла смертельная угроза.
Для острастки немцам и поднятия настроения майора дали по фашистам на другом берегу по три выстрела из каждой самоходки и, произведя этот прощальный салют батальону, распрощались с майором. Я дал команду на вытягивание колонны.
Впереди моей самоходки ехал на коне лейтенант Волков, показывая дорогу. Я сидел на застопоренной крышке люка водителя и думал: как все-таки должность меняет человека! Вот Коля Волков. Командуя самоходкой, вечно ходил в замызганном комбинезоне, часто небритый, словом, имел далеко не бравый вид. Если просто сказать, Волков был трусом. У нас, танкистов и самоходчиков, таких были единицы. Волков ведь так исхитрился устроить, что ни в одном бою не участвовал: то у него двигатель заглох, то коробка передач вышла из строя. И вот, видно, сам напросился офицером связи к командиру полка. То был весь грязный, на кочегара похож, а тут, смотри, явился франтом — в наглаженном обмундировании, новой фуражке, обтянутый новенькой портупеей, с отличной офицерской планшеткой! И на лошади сидит заправским кавалеристом — героем на коне выступает! Прямо-таки лейб-гвардеец! И вся эта метаморфоза произошла за каких-то два дня!
— Товарищ лейтенант, Волков-то — настоящий щеголь! — будто подслушав мои мысли, сказал по переговорному устройству Быков, сидевший на башне.
Конь Волкова шел рысью, то и дело скрываясь из вида. Как быстро забыл новоявленный штабной, что самоходка — это не «виллис» комполка. Якову Петровичу приходилось вести машину на второй и даже третьей передаче, чтобы не отстать, оставаться хотя бы на пределе видимости.
Около полуночи мы были уже в районе расположения полка. Командный пункт и штаб разместились в большом панском поместье, утопавшем в огромном фруктовом саду. Старинное палаццо, увитое декоративными и виноградными лианами, казалось угрюмым и нежилым, окна, закрытые изнутри светомаскировкой, отражали холодный свет луны, что придавало зданию еще более мрачный вид. По всему периметру усадьбу ограждала высокая кирпичная стена на манер крепостной — с деревянным надстроем; в стене двое ворот: парадные и служебные.
Мы въехали во двор. Первое, что меня поразило: ничто не свидетельствовало о какой-то чрезвычайной ситуации. Но самоходки мы все-таки поставили в боевой порядок и сразу же занялись дозаправкой боеприпасами и горюче-смазочными материалами. Обслуживая технику, мы слышали, как часовые у ворот вполголоса спрашивали пароль и давали отзыв. Неподалеку от нас стояли штабные машины, и, отдельно от всех, рядом с командирским танком возвышалась огромная «татра», оборудованная под передвижной компункт командира полка. И над всем этим парком наших и трофейных машин в ярком свете луны буйствовал сад, в темноте угадывались тяжелые гирлянды вишен, светились крупными плодами яблони, груши. И я вдруг подумал: а может, Либман просто испугался, он был трусливый, ночевать на господском дворе? Немцы могут нагрянуть, захватить, разгромят его штаб — они ведь рядом. И ради этого мы вернулись, оставили беззащитной пехоту?!.
Попросив разрешения, я вошел в командирский салон и опять поразился его великолепной благоустроенности! Посередине стоял длинный стол, над ним висела электрическая лампочка с питанием от аккумулятора. По бортам машины стояли две кровати, стулья и шкаф. Но меня охватило не чувство радости, а, пожалуй, негодования от этого очень уж кричащего, в сравнении с бытом на передовой, комфорта. Комполка Либман сидел за маленьким столиком, вкушая с большим аппетитом, перед ним стояла недопитая бутылка. В противоположном углу у радиостанции работала с надетыми наушниками телефонистка Валя Удодова. Я начал докладывать об успешном выполнении боевой задачи:
— Поступив в распоряжение командира дивизии полковника Каладзе, батарея… — хотел доложить о ходе боя на шоссе, о приказе комдива наградить два экипажа.
Либман перебил, махнув рукой:
— Потом доложишь. Через час выступишь батареей со взводом полковых автоматчиков и стрелковым батальоном в качестве передового отряда. К завтрашнему утру надо захватить населенный пункт Выгляндувка, предместье города Седльце. Свободен, иди.
Даже не стал слушать! Что мне оставалось?!
— Есть! — отчеканил. — На рассвете овладеть Выгляндувкой! — повернулся кругом и вышел, нарочито сильно стукнув дверью, только тем и выразив свой протест против такого бездушного отношения! Не поинтересовался комполка ни тем, все ли живы в батарее, ни есть ли раненые, ни самочувствием людей — когда спали, накормлены ли? По существу, выгнал меня, отдал приказ — и с глаз долой. И времени дал на все про все, для всех дел, один час. А что ему?! Сидит себе ужинает, на столе бутылка, под боком любовница — нужно ли ему чего?
Взять хотя бы тех же походно-полевых жен. ППЖ на фронте было сплошное. И начиналось это с должности ротного командира. Во взводах-то этого не было, а в роте уже могут быть санинструктор, связистка. Казалось бы, я очень уважаю Рокоссовского как самого талантливого полководца, и, оказывается, у него тоже была ППЖ. И так у всех — у Жукова, у Конева, у Еременко. Я был знаком с сыном Еременко Евгением, он у нас преподавал в академии, так он рассказывал, что жена Еременко, мачеха Жени, даже в квартиру его не пускала.
Лев Абрамович Либман был невысокого роста, бестолковый, некрасивый, но бабами занимался успешно. Вызовет — и все! Попробуй не подчинись! Жена Либмана каким-то образом узнала, что он с Валей живет, и на фронт приезжала: явилась, скандал учинила, в общем, дала разгон, — мне об этом Григоров, старший врач полка, в письме рассказал. Либман после этого вроде остепенился. Валя ведь не единственная у него была, многих он через свой компункт пропускал.
У нас в полку женщин немного было, и доля их была незавидная. Вот Люба, молоденькая семнадцатилетняя девчушка. Либман и ее вызывал. Она мне, по секрету, сказала, раньше позор был: незамужняя родила; теперь-то это в порядке вещей. Вот она мне и говорит: «Не хочу от него родить». Она уже почувствовала, что забеременела. Ее вскоре ранило, в тыл переправили. Такие вот дела были на фронте у женщин.
Не женское это дело война. К ним ведь приставали все штабные, от ротных, и выше, выше… А меняли как?! Приехал командующий фронтом в армию — о, машинистка красавица! Он сразу адъютанту приказ, ее переводят туда в штаб. Вот так передавали из рук в руки. Это нехорошо, конечно, было. Но мы ведь знаем и другое. В целом женщины большую роль сыграли и в тылу, и на фронте. Четыре женских авиационных полка было. В танковых войсках десять женщин механиками-водителями были, пять — командирами танков, и четыре — командирами подразделений.
Конечно, не все были такими, как Либман, но в целом штабным не до нас, полевых офицеров, было, их больше занимали карьерные игры, главное — результат, чтобы наверх доложить, а какой кровью, какими потерями — это уже не столь важно, да они зачастую этого и не знали. Мне, к примеру, за три к тому времени подвига даже медали никакой не дали, да что там — слова доброго не сказали. Колонна громадная «татр» возле Попельни — ничего. Восемь «тигров» — ничего. Разгром на Брестском шоссе моторизованного полка — тоже ничего, хотя даже чужой — не свой командир, нам сказал: «Не менее как орденом Красного Знамени! Заслужили! Так и передайте Либману».
При награждениях много значили личные отношения — с командиром полка, с замполитом, комбатом, с политруком батальона. Да еще трофеи хорошие преподнесут, это тоже имело значение. Нам, полевым офицерам, недосуг было такими делами заниматься, потому-то и вышли мы из войны, кто остался живым, с двумя-тремя орденами. У меня за всю войну три ордена — два Красной Звезды и Отечественной войны II степени. Звезда — за серию боев: в одном бою две пушки раздавил, в другом три танка подбил. Всего-то я подбил 19 танков и сжег 12, в том числе восемь «тигров» и одну «пантеру». За «комплекс боев» дали и вторую Звезду, и третий орден — Отечественной войны II степени.
Смешно сказать, но самый старший орден мне Горбачев дал — Отечественной войны I-й степени, это за ранение.
Вернулся я от Либмана к своим. Здесь меня ждали. Экипажи накоротке поужинали. Потом я встретился с комбатом и взводным автоматчиком Ваней Журовым, с ними нам предстояло взаимодействовать. Детально согласовали все вопросы на случай встречи с противником при движении к рубежу, прикинули вводные атаки на Выгляндувку, остальное будем уточнять на месте. Затем я забежал в экспедиторскую, для меня было два письма: одно из дома, другое от Василия Васильевича Ишкина из мельниковского полка, в котором я воевал до ранения. Прочесть весточки времени не было, сунул в карман. По пути к самоходке встретил командира 1-й батареи Сергея Дворникова, перебросились несколькими фразами о последних боях, я в двух словах рассказал о бое за Стулино и побоище на шоссе, он поразился:
— Вася, у тебя батарея заколдованная! 2-я батарея вся сгорела, у меня осталось три самоходки, у Истомина — две, а твоя — целехонька!
— Не болтай, Сергей, лишнего! Под Парадубами меня хорошенько хлестануло, вчера крепко потрепали и Бакурова с Ветошкиным, да и Сидорину досталось. А что сегодня у Выгляндувки ждет — одному богу известно. Разведданных еще не взял. Как-то оно все будет?
— Что ж, держитесь. Успеха тебе!
Мы обменялись крепким рукопожатием.
Поручив своему зампотеху Журбенко проверку готовности батареи и инструктаж десантников, я выкроил время прочитать письма. Дома было без изменений. От Ишкина последнее письмо я получил перед выпиской из госпиталя, прошло уже целых четыре месяца. С волнением я вскрыл конверт со штампом «проверено военной цензурой». Судя по тому, что письмо дошло за два дня, мельниковский полк был где-то рядом, тоже в Польше.
Первое, что сообщал Василий Васильевич: командиру взвода нашей батареи Пете Фомичеву посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Чувство у меня от этой новости было двойное, высокое звание это хорошо, но что посмертно… Вспомнил, как лежал он без сознания за башней самоходки с обмотанной бинтами головой, только и видны в щелочки закрытые глаза. Значит, все-таки смертельным было то ранение. Стало так тяжело на сердце, хотя еще тогда я понял, что будет чудом, если он выживет. Также узнал из письма, что наш 1454-й полк награжден еще одним орденом — Суворова III степени. Но были и горькие новости. Погибли ребята из моего экипажа, наводчик Валера Королев, механик-водитель Ваня Герасимов и заряжающий Коля Свиридов. Погибли командиры самоходок: Саша Минин, умер от ран в госпитале Ваня Томин, убит и Николай Самойлов, и многих не стало. «В общем, из тех наших, что участвовали на Курской дуге, в живых осталось очень мало», — сообщал Василий Васильевич. Он еще о чем-то писал, но цензура замазала черной тушью чуть ли не треть письма. Может, зная спаянность нашего экипажа, он писал о подробностях боя, в котором погиб Королев?
Как же тяжко и горько было читать мне это письмо! Эх, Королев, Королев! Лучший мой наводчик!
Немногое удалось узнать и после войны. Погиб Валерий 26 июля 1944 года. Бригада вела тяжелые бои на подходе к Пшемыслу в районе Орлы — Мальковице, но вначале нужно было овладеть городком Журавице. Ночной атакой Журавице было взято. В этом ночном бою и погибли Королев, Герасимов и Свиридов. Самоходка их сгорела, наткнувшись на засаду двух «фердинандов». Но как, почему это случилось? Кто был рядом?..
Родных Валерия мне отыскать не удалось, хотя я искал их много лет. А вот родных Коли Свиридова нашел и получил письмо, очень горестное, от его сестры Александры Михеевны. Вот выдержки из этого письма:
«…Мать Николая умерла уже давно, отец погиб на фронте. Выслать вам ничего не можем, так как письма не сохранились, а фотографий не было. Просили его выслать фотографии, но он отвечал, что некогда, нахожусь все время на поле боя.
…Письма он писал часто. Были присланы две звездочки, одна как бы с позолоченными уголками, а другая простая. Получили на него похоронку, но я уже ничего не помню, что там было написано. Помню, как кричала мама и три дня пролежала, не пила, не ела и залазила от нас в погреб, чтобы не видели, как она плачет. После войны приходил его товарищ с нашей деревни Переверзев Николай Васильевич[66]. Он рассказывал, как погиб Николай. Якобы их начальник неправильно дал команду, танк загорелся, и они нашли Николая согнувшимся около танка, обгоревшего всего. Похоронили их, шесть человек, в братской могиле, завернули в плащ-палатку. А где это, тоже не помню. Похоронили его с наградами. Но этот Николай Васильевич сразу уехал в Луганск, и ничего о нем мы не знаем. Больше ничего вам не можем написать, так как ничего не сохранилось. Может, вы что узнаете, то напишите. Будем ждать с нетерпением.
С уважением к вам сестра, брат, племянники и внуки Николая Михеевича. 2.04.86 г.»
Письмо это я читал с болью, перед глазами стоял Николай, каким я видел его в бою — 19-летний русский богатырь, смелый, решительный, умный, преданный товарищам. А горе матери!..
Но из письма этого так и осталось непонятным, как погибли Валерий и Николай, хотя стало ясно, что хоронили их в спешке и с наградами. Николая похоронили с двумя орденами Красной Звезды, а два ордена Отечественной войны I и II степени были отправлены родным, так как в полк они пришли после гибели Николая. У Валерия на груди были два ордена: орден Славы III степени и орден Отечественной войны II степени.
Это были золотые воины! Несравненные боевые товарищи! На счету их десятки уничтоженных фашистов и немало боевой техники. Но в тяжелой боевой обстановке похоронили их без воинских почестей.
Эту братскую могилу в Польше у маленького городка Журавице родные Валерия и Николая никогда не найдут, а таким героям надо бы памятник поставить или уж просто христианский крест.
Пока вытягивалась, готовясь к маршу, колонна, я на две минуты заскочил к начразведки капитану Марченко. Он мне сказал, что Седльце находится недалеко от Варшавы, поэтому немцы на этом направлении будут драться ожесточенно:
— Выгляндувка — крупный населенный пункт, немцы укрепились там добротно, так что тяжело вам придется. Постарайтесь подойти к селу незамеченными — это ваш шанс. Только внезапностью и решительностью натиска сможете покончить с делом. А главное, имейте в виду: на этом направлении действуют власовцы из русских и украинских подразделений, сам знаешь, что это означает, малой кровью с ними не обойдется.
Наш передовой отряд отошел от панского поместья ровно в два часа ночи. Головным дозором ушла вперед самоходка Ревуцкого с десантом. Моя машина двигалась следом во главе колонны, за ней — остальные самоходки и «студебекер» с солдатами, не уместившимися на самоходках. Замыкала колонну ремлетучка с бригадой ремонтников во главе с механиком-регулировщиком Шпотой. Хотелось мне, чтобы ехал с нами и старший техник Журбенко, пригодился бы он и на марше — для технической стабильности батареи, и в бою — для быстрейшего восстановления поврежденных машин. Но Журбенко, как всегда, перед самым выходом куда-то исчез.
Колонна шла на малых скоростях, почти бесшумно, фары всех машин были выключены, горели красным светом только задние габаритные фонари, предотвращая наезды. В этой спокойной обстановке я собрался с мыслями подумать о власовцах. Бой нас ожидал смертельный, так как выбора у них нет: либо победить, либо расстрел, попади они в плен. Не зря немцы последнее время в прорывах и крупных наступлениях используют власовские части в заградотрядах, не доверяя собственным деморализованным войскам. До сих пор с власовцами мы не встречались, хотя наслышаны о них были достаточно, и отношение к ним было плохое. Еще бы! Они против нас воевали! Но судьба их была незавидная. Их, если в плен брали, то большинство расстреливали, хотя никаких приказов на этот счет не было. Я, правда, эти расстрелы пленных — любых пленных, осуждал. Некоторые у нас расстреливали, чтобы свой героизм показать. Надо было его в бою показывать! А с пленными контрразведчики разберутся, кто он такой, как во власовцы попал. Были фильтрационные лагеря, там делали проверку.
У нас ведь все, кто в плен попал, считались предателями: раз был в плену — значит, изменник. Из гитлеровского плена — в сталинский ГУЛАГ! Из концлагеря — в концлагерь!
А пленных много было категорий. Которые попали в плен без сознания, тяжелораненые — их упрекать ни в чем нельзя. Даже не раненый, даже в сознании, но если в плен попал целый полк, целая дивизия, целый корпус, бывало, и целая армия — как их осуждать? Их окружили, они боеприпасы израсходовали и драться ничем не могут. Сталин лично 11-й армии на Юго-Западном фронте не разрешал прорывать кольцо окружения. Приказал — и все! И когда они остались без боеприпасов, их немцы взяли. Понеделина потом, по возвращении, расстрелял, а Музыченко не тронул. Другое дело, те, кто сам перешел, в плен сдался, в обстановке, когда нужно было воевать, таких я осуждаю.
Расстояние от КП полка до Выгляндувки, с учетом всех обходов и поисков брода, сложилось в сорок километров, мы прошли их за два с половиной часа. Населенные пункты, занятые противником, обходили, не вступая в бой.
Перед самым рассветом сосредоточились в кустарнике километром южнее села, сразу приняв боевой порядок для наступления. В Выгляндувке стояла тишина, нарушаемая лишь редким лаем собак да звуками граммофона, видно, немецкие офицеры засиделись до рассвета, крутят все одну и ту же лирическую песенку «Im eine Sommer Nacht» («В одну летнюю ночь»). И хорошо, что крутят, — значит, подход наш прошел незамеченным. До атаки, если начинать ее на рассвете, оставалось минут сорок. В башне самоходки при закрытых люках, подсвечивая фонариком, еще раз посмотрели с майором карту района предстоящих действий, оценили обстановку и решили, что атаку следует начать еще затемно.
Нагрянули мы на немцев, как снег на голову! Многих вражеских солдат наши стрелки и автоматчики перебили еще спящими! Повсюду в окопах и траншеях рвались наши гранаты, раздавались короткие автоматные очереди! Немцы, спросонья, пытались отстреливаться, но беспорядочно. И тут начали рваться наши снаряды и загудели танковые моторы! В животном страхе метались немцы по селу! И все же, даже в паническом отступлении, не отказались от своего вандализма — поджигали дома и хозпостройки! Наши бойцы пытались уничтожать поджигателей, но — лето, сушь, огонь распространялся слишком быстро! Поселок пылал! В отсветах пожара мы увидели в центре села пять вражеских танков, стоящих в колонне, возле них суетились танкисты. Это были средние танки Т-IV.
— Батарея! По танкам, огонь! — скомандовал сразу всем экипажам.
Мы успели произвести только по три выстрела и зажечь два танка, остальным удалось скрыться, прикрываясь задымленностью села.
За всю войну проклятые фашисты не оставили ни одного города, ни одного населенного пункта, чтобы не совершить там какого-нибудь преступления! Перед отходом они расстреливали и вешали мирных жителей, минировали дома и школы, общественные здания, коммунальные объекты. И всегда поджигали! Для чего у них были даже специально подготовленные команды! На этот раз они успели только поджечь — но полыхала чуть ли не половина села! Когда мы вышли на северную окраину, заняли там оборону и смогли оглянуться, картина перед нами предстала страшная! Обезумевшие от беды жители бегали по селу с ведрами, стараясь потушить горящие дома и дворовые постройки! Спасали домашних животных, открывая хлевы, стойла, птичники! Выскочившие из пекла животные, заживо горевшие коровы, овцы, козы, куры, индюки, гуси, зачастую с горящей шерстью, перьями, душераздирающе ревели! Особенно коровы! Невыносимо визжали метавшиеся свиньи! Наши солдаты по возможности помогали тушить пожары, выпускали на улицу живность.
Только к концу ночи пожар стал утихать, превратив половину села в пепелище, возвышались лишь черные остовы недогоревших строений и обугленные печные трубы. Но этого немцам показалось мало! С рассветом они открыли по догоравшему селу артиллерийский и минометный огонь! Люди бросали уцелевшие дома, успевая прихватить лишь самое необходимое, и бежали на восточную окраину, в бункер, рассчитывая на нашу защиту.
Ожидалась контратака противника, немцы наверняка захотят вернуть оставленные позиции, и пока еще не совсем рассвело, мы с Мозалевским сбегали в бункер, посоветовали испуганным, плачущим от горя жителям уйти подальше в тыл, объяснив, что предстоит бой, немцы попытаются прорваться в село и тогда, в злобе, не пощадят и бункер с его обитателями. Слава богу, люди прислушались к совету и покинули село, на сердце стало полегче, меньше будет напрасных жертв.
Примерно в полутора километрах от нас тянулась цепь небольших высот, по которым проходила вторая линия обороны немцев. Левее, километрах в двух севернее села, располагались на краю леса позиции их артиллерии, которая периодически обстреливала Выгляндувку и наши расположения. С рассветом я начал пристрелку одним орудием позиций, расположенных на ближайшей высоте. У нас в боекомплекте были бризантные снаряды, они вроде шрапнельных, только в шрапнельных снарядах заложены шарики, а в бризантных — осколки. Бить бризантным нужно, регулируя установку дистанционной трубки снаряда таким образом, чтобы снаряд взорвался точно над окопом или траншеей, только в этом случае снаряд, взрываясь, осколками, идущими сверху вниз, поражает живую силу в траншее. Одно деление трубки соответствует пятидесяти метрам, а попасть нужно в траншею шириной до метра! Работа ювелирная, мало кто у нас и у немцев умел вести стрельбу этими снарядами. Примерившись, дал команду Быкову:
— Бризантным! Трубка пять! Огонь!
И промазали! Разве сразу определишь расстояние с точностью до метра?! После первых двух перелетов мы вдруг отчетливо услышали выкрики из окопов на чистом русском, с одновременной угрозой кулаками:
— Коммунисты! Сволочи! Плохо стреляете!
Начразведки был прав, перед нами во вражеских окопах находились то ли власовцы, то ли бандеровцы.
Скорректировал дистанцию — и третий снаряд разорвался точно над траншеей! На чем пристрелка и завершилась. Теперь, с точной установкой прицела, ударила уже вся батарея! И злобные выкрики сразу прекратились. Перезаряжая орудия, мы слышали доносившиеся из траншей на высоте вопли раненых. Батарея дала еще несколько залпов бризантными, и в обороне противника воцарилась мертвая тишина.
Окопники замолчали, но снайперы продолжали вести прицельный огонь со своих удаленных позиций. Вскоре усилила огонь по батарее и вражеская артиллерия. Вокруг рвутся снаряды и мины, а назойливые снайперы не дают высунуть головы из люка, пули уже несколько раз просвистели возле моего уха — как тут вести наблюдение?! Пришлось закрыть люк и следить за боем через щель между крышкой люка и верхним броневым листом башни. Перестрелка продолжалась уже больше двух часов, за это время мы приспособились к манере стрельбы противника, укрывались от очередного огневого налета, а затем наносили ответные удары.
В один из интервалов между налетами из окопа выскочила к раненому девушка-санинструктор из стрелковой роты и была мгновенно убита пулей снайпера. Я даже не успел ей крикнуть «Ложись!», как она упала сраженная и на гимнастерке появилось алое пятно. Вмиг с Мозалевским оказались возле; снайпер и единожды не успел выстрелить, как мы занесли ее в ближайший окоп. Но пульс уже не прощупывался. Мозалевский достал из кармана ее гимнастерки пробитый пулей комсомольский билет, пуля снайпера угодила ей прямо в сердце. Подбежал ротный, Сергей передал ему билет. Больно было смотреть на эту миловидную, лет восемнадцати девушку, сердце разрывалось от жалости, несправедливости случившегося — сама не успев пожить, она отдала свою жизнь за освобождение чужой для нее земли. Особенно обидно сейчас, когда мы узнаем, что неблагодарные поляки громят памятники и рушат могилы наших павших воинов, которые погибали ради свободы и будущего этих самых поляков.
С минуты на минуту мы ожидали контратаки противника. Но время шло, а немцы не наступали. Зато их артиллерия нещадно била с опушки леса по нашим порядкам, нанося значительный урон пехоте. Командир батальона, видно спьяна, решил атаковать и прислал ко мне своего начштаба:
— Комбат приказал наступать! Начало атаки назначил на тринадцать ноль-ноль!
Наступать два километра по открытому полю! Да среди дня! Я считал это безрассудством, чреватым огромными потерями, что и высказал старшему лейтенанту для передачи комбату, добавив:
— Передайте майору, что я ему не подчиняюсь и наступать самоходки не будут!
Я надеялся, что майор прислушается к моему мнению, но все же собрал командиров взводов и машин — добираться к моей самоходке им пришлось по-пластунски — нужно было сказать им несколько слов на случай наступления:
— Сигналом к атаке будет красная ракета с моей самоходки. После этого производим по пять выстрелов по артиллерийским позициям немцев и на максимальных скоростях, зигзагами, переходим в наступление.
И комбат все-таки бросил батальон в атаку! Я вынужден был тоже наступать, поддержать пехоту. Дал красную ракету. Загрохотали выстрелы из всех орудий батареи, и самоходки понеслись в атаку. Обгоняя цепи наступающего батальона, мы видели, что все поле усеяно трупами: в первые же минуты боя пехота стала нести страшные потери, в открытом поле ее буквально косили взрывы, осколки снарядов, пулеметные очереди. Вглядываясь в затененную опушку противостоящего леса, я понимал, какую опасность представляют затаившиеся в ней жерла вражеских орудий. Не меньшую опасность являл и противник справа, так как наш правый фланг оставался открытым. Просигналил флажками Ревуцкому: «уступом вправо», и его взвод немного приотстал, прикрыв фланг батареи. Самоходки летели на максимальных скоростях, рыская по полю, лишая вражеских наводчиков возможности прицельной стрельбы! Наверное, уже в сотый раз за время войны мне пришлось идти в атаку зигзагами, без стрельбы, и все как-то обходилось, хотя всегда машина получала много рикошетных ударов. Но на этот раз поле было чистое — без единого деревца, кустика! А до кромки леса еще так далеко! Казалось, эти два километра растягивались, как резина, — никто не знал, дойдет ли его самоходка до вражеских пушек или сгорит на подходе! Больше всего я боялся, чтобы хоть одна машина остановилась, превратившись в неподвижную мишень: остановка хотя бы на секунды — это погибель экипажу! Поворачивая командирскую панораму, я видел, как решительно, не отставая от нашей, мчатся на врага все боевые машины! У нас мотор стонал и ревел! Повинуясь воле механика, самоходка неслась к лесу! Никаких команд Якову я не давал, чтобы не отвлекать, не сорвать темп атаки! То на одной, то на другой самоходке появлялись языки пламени от рикошетных разрывов, но они мчались, не сбавляя скорости! Несколько раз тряхнуло и наш экипаж от скользящих ударов по корпусу, что было опасно — из-за большой скорости машина имела наименьшее сцепление с грунтом. Атака наша была чисто психическая, рассчитанная на то, что у вражеских артиллеристов сдадут нервы при виде надвигающейся с бешеной скоростью русской брони, — другого варианта одолеть врага в данной обстановке у нас не было! Пехотинцы все дальше и дальше отставали от самоходок, так как из-за сильного минометного и пулеметного огня продвигаться могли только короткими перебежками. От противника нас отделяло уже метров четыреста! Как видно, это и был рубеж — кто кого?!! Когда до края леса, откуда сверкали огненные языки выстрелов, осталось метров триста, разрывы вдруг сделались реже, а при двухстах — и вовсе прекратились! Но мы, не сбавляя скорости, продолжали нестись на сближение с пушками, полагая, что разбежались, возможно, не все расчеты.
— Сергей-первый! По убегающим артиллеристам, из пулемета! Огонь! — скомандовал Мозалевскому, уже державшему пулемет наготове.
Самоходки с ходу подавили пушки и пошли в сторону конных повозок, на которых немцы подвозили снаряды. Успел предупредить, чтобы коней не губили, и сразу же подал сигнал «делай, как я!». Быстро развернувшись, мы устремились к месту боя взвода Ревуцкого, там, судя по взрывам, наши экипажи сражались с вражескими танками. Застали мы тяжелую картину: горела самоходка Ревуцкого, метрах в ста от нее дымилась «пантера». Еще две «пантеры» наседали на самоходку Ветошкина, экипаж которого стрелял через панораму, так как телескопический прицел был выведен из строя.
— Батарея! По головной «пантере», огонь! — скомандовал всем экипажам.
Прогремел залп. Ближайший к нам вражеский танк потерял башню! Второй поспешно отступил и успел скрыться за гребнем высоты.
Самоходка Ревуцкого уже пылала ярким огнем, в башне рвались снаряды и гранаты. Экипаж, водитель Ваня Пятаев, заряжающий Леша Бессонов и сам командир стояли невдалеке, все смотрели в сторону трагического костра, словно ожидая чего-то, не в силах примириться с происходящим, Ваня и Алексей без стеснения плакали навзрыд. Я подошел к Паше. Подбежали и остальные экипажи батареи. С трудом сдерживая себя, Павел показал рукой на горящую машину, и мы поняли, что погибли, сгорели заживо наводчик Федя Беляшкин и командир взвода автоматчиков Иван Журов, он находился в самоходке вместе с экипажем. Молча мы сняли шлемы.
Позднее работники штаба полка напишут извещение родным: «29 июля 1944 года ваш сын гвардии младший лейтенант Иван Никифорович Журов погиб смертью храбрых в бою с фашистами в одном километре севернее с. Выгляндувка Седлецкого уезда Варшавского воеводства». И отправят похоронку матери Ивана Ульяне Федоровне в город Харьков. Убитая горем мать Вани не поверит извещению и будет ждать сына до последнего своего часа.
Такое же извещение было написано и на старшего сержанта Федора Александровича Беляшкина, отправили похоронку в село Каверино Горьковской области его брату Петру, так как у бедного Федора и родителей-то не было, они с братом воспитывались в детдоме.
А тогда мы постояли в молчании, я сказал Павлику, чтобы шел с экипажем в тыл.
Остальные экипажи батареи, состоящей теперь из четырех самоходок, вернулись к лесу. Как раз подошли и пехотинцы, осталась их, в лучшем случае, половина. Развернули самоходки фронтом на север и продолжили наступление.
Танковая атака у Седльце!
Двинулись мы в глубину леса, мимо пароконных повозок, запряженных мощными битюгами-тяжеловозами, теперь привязанными к деревьям возле штабелей ящиков со снарядами. Вскоре немцы открыли по нашим боевым порядкам массированный артиллерийско-минометный огонь. Взрывами тяжелых снарядов и мин на башни самоходок валило целые деревья, своими кронами они закрывали приборы стрельбы и наблюдения, отчего в башне становилось темно, как ночью, пока самоходка в движении не сбрасывала с себя стволы и ветки. Но вновь взрывались снаряды, эхом грома разверзая минутную тишину лесного массива, и вновь с треском обрушивались на самоходку деревья, грохоча по броне, погружая экипаж в затемнение. В эти моменты я с состраданием думал о стрелках и автоматчиках, которые шли за самоходками, но не были ничем прикрыты от страшного «бурелома», от осколков снарядов и мин. Лишь часть пехотинцев экипажи, по возможности, посадили в башни своих машин.
Наконец мы вышли из зоны сплошного огня и завалов, оказавшись на северной кромке леса, обращенной в сторону города Седльце, и картина перед нами предстала ошеломляющая! Всего в километре расположилась, упрятавшись в роще, большая группировка вражеских танков! Стояли они в предбоевых порядках, наполовину прикрывая собой город с его фабричными корпусами и дымящимися трубами. На наших глазах около двадцати танков отделились от группировки и пошли в направлении леса, не подозревая о присутствии в нем нашей батареи.
— Всем стоять! Огонь открывать после выстрела моей самоходки! — открытым текстом отдал команду экипажам.
В это время в лесу появилась конная разведка. Оказалось, на подходе к городу находятся два корпуса: 11-й танковый генерала Ющука и 2-й кавалерийский — генерала Крюкова. Обстановка складывалась сложная. Немцы пока не обнаружили наши самоходки, хорошо замаскировавшиеся в зеленом кустарнике, и я решил, сколько будет возможно, не открывать себя, чтобы выиграть время, дать возможность танкистам подойти и развернуться в боевой порядок.
Гудели танковые моторы немецких танков с севера. Гудели и моторы наших танков с юга. А мы — притаились и ждали. Бронированная армада врага быстро приближалась. Подпустили мы вражеские танки метров на пятьсот. Больше медлить было нельзя!
— По танкам врага! Огонь! — скомандовал экипажу и батарее.
Прогремел выстрел Сергея Быкова! Сразу за ним — еще из трех орудий! Вспыхнули четыре танка противника! Остальные от неожиданности остановились. Но тут же опомнились и ударили ответным залпом! Теперь, уже без моей команды, каждый экипаж самостоятельно вел огонь. Успел увидеть, как самоходка Ветошкина зажгла еще один танк, и тут сильно тряхнуло, опоясав пламенем, нашу самоходку, я почувствовал сильный удар в голову и потерял сознание…
Первый раз после ранения я на мгновение пришел в себя на окраине Выгляндувки, меня перекладывали из конной повозки в санитарную машину. Помню, что видел Шулико, врача Григорова, санинструктора Надю Наумову, и опять потерял сознание.
Окончательно я очнулся лишь утром следующего дня. Кто-то тронул меня, и я открыл глаза: лежу на соломе в каком-то сарае, вокруг раненые и рядом сидит, улыбается Павлик Ревуцкий, это он прикоснулся ко мне. Пожали друг другу руки, но сказать я ничего не мог, так как рот у меня не открывался.
— А я тоже в этом госпитале, я тебя не мог найти, — начал рассказывать Паша, — только с помощью медсестры по номеру в списках тебя отыскали. Слава богу, экипаж тебя успел вытащить. Очень рад, что ты живой!..
Я достал из кармана зеркало, посмотрел, нижняя челюсть пробита осколком, и контузия большая, из-за чего сильно опухло лицо, глаза стали красными от кровоизлияний. Понятно, почему Павлик не нашел меня, действительно, трудно было такого узнать!
— Этот комбат или самодур, или пьян был, если бросил батальон на верную гибель! — с гневом продолжал Павлик, тоже получивший несколько осколочных ран. — Новоиспеченный майор! Видно, в генералы метит! Это ж надо, потерять больше половины батальона! И две наших самоходки из-за него сгорели! Если б это не первый у него раз, могли бы привлечь за такое!
Возмущение друга взволновало меня, и я зашамкал сквозь разбитые зубы, заставляя напрягаться своего собеседника:
— Так, Павлик, так! Если б не батарея, потерял бы весь батальон. Вот тогда бы его привлекли к ответственности… да заодно и нас, мол, плохо атаку поддержали.
Примерно через час мы расстались, записав друг другу адреса, меня эвакуировали дальше в тыл. И удалось нам встретиться с Павлом Даниловичем ровно через двадцать лет.
Я и сейчас скажу: на его совести, на совести этого комбата, и страшные потери в его батальоне, и гибель Феди Беляшкина, и сгоревшая самоходка Паши. Жаль, не запомнил тогда его фамилии. Разве мы думали об этом?!.
В свой полк, как это случилось и после первого ранения, я уже не вернулся, поэтому скажу несколько слов о его дальнейшем боевом пути и судьбах однополчан.
После моего ранения полк продолжил освобождение Польши, а затем и Германии. В августе-сентябре сорок четвертого участвовал в боях за Польскую Прагу, после чего был переведен из 47-й армии в 9-й мехкорпус 3-й гвардейской танковой армии. В составе 9-го мехкорпуса полк и провоевал до конца войны: в январе сорок пятого сражался за Намыслув, в феврале — за Гейнау и Явор, в апреле сорок пятого — за Берлин.
Собирая материал для книги, я работал в архиве Министерства обороны, но там по 1295-му Ковельскому Краснознаменному полку не оказалось почти никаких документов. Сохранились в основном финансовые отчеты и несколько рапортов. Те материалы, которые мне удалось прочесть, вызвали у меня сомнения в достоверности приведенных в них данных. В отзыве о боевых действиях 1295-го самоходного артиллерийского полка (сап) в составе 129-го стрелкового корпуса (ск) 47-й армии говорится:
«…За период боев с 16 июля по 6 сентября 1944 года 1295-й сап нанес следующий урон противнику: уничтожено танков противника 20, самоходных орудий 14, орудий разного калибра 45, орудий 152-мм (у немцев были орудия 150-мм. — В.К. ) и 87-мм (у немцев были 88-мм. — В.К. ) 12, пулеметов 61, минометов 8, уничтожено до 800 человек гитлеровцев, автомашин с грузами 74, повозок с грузами 50, мотоциклов 10. Кроме того, личным составом полка взято в плен 14 немецких солдат и один офицер.
Командир 129-го ск гв. генерал-майор Аношкин.
Начальник штаба полковник Горшенин».
Потери противника преувеличены здесь в несколько раз, особенно по танкам и самоходным орудиям, дабы отрапортовать о собственных боевых успехах и тем увеличить количество награждений и рост в чинах. Да и зачем достоверные данные тем, кто сочинял реляции, схоронившись в землянках в три наката.
Если за бои в составе 129-го стрелкового корпуса полк получил почетное наименование «Ковельский» и был награжден орденом боевого Красного Знамени, то за бои в составе 9-го мехкорпуса получал только благодарности, хотя воины полка дрались мужественно и полк нес большие потери.
Был тяжело ранен замполит подполковник Рудаков Николай Алексеевич, 21 декабря 1944 года он скончался в госпитале.
Погиб в бою за город Пасек легендарный механик-водитель моего экипажа Яков Петрович Михайлов. К тому времени он имел уже четыре боевых ордена.
Очень тяжело был ранен заряжающий нашего экипажа старшина Сергей Мозалевский и, видимо, вскоре скончался, так как на письма не отвечал.
Наводчик старшина Сергей Быков тоже получил тяжелое ранение, но выжил. После увольнения из армии долгие годы работал машинистом тепловоза. Мне удалось с ним повидаться. А в 1990 году хоронили мы Сергея Григорьевича Быкова на станции Шаля Свердловской области под паровозные гудки.
Многие годы я упорно разыскивал боевых друзей, но зачастую найденный наконец адрес приносил известие, что твоего товарища уже нет в живых. В разное время ушли из жизни зампотех полка Базилевич, начтыла Черняк, Сергей Бакуров — командир 2-го взвода, зампотех батареи Силантий Журбенко, Ваня Пятаев — механик-водитель Ревуцкого.
Полковник медслужбы в отставке Григоров живет сейчас в Солнечногорске. Некоторые однополчане ныне оказались в других странах. Полковник в отставке Шулико живет в Киеве. Полковник в отставке Павел Данилович Ревуцкий жил в городе Белая Церковь, но 2 мая 1998 года его не стало. Бывший начразведки полка Марченко живет в Харькове, сейчас он подполковник в отставке. Судьба разбросала однополчан, и на встречу надеяться не приходится.