«Танковая дубина» Сталина — страница 39 из 61

наконец, сообразили…), надо использовать эти танки как неподвижные огневые точки. Зарыть в землю, дать им побольше боеприпасов и поставить на направление Бородино — Можайск, где, по нашим предположениям, враг нанесет главный танковый удар. В расчеты новых огневых точек решили назначить артиллеристов из 32-й Дальневосточной дивизии» («Москва — Сталинград — Берлин-Прага», с. 61). И дело, как говорится, пошло! «Уже четвертый танк, — нахваливает Лелюшенко свою технику с нулевым моторесурсом, — в упор расстреливал из неподвижной огневой точки — Т-28 — сержант Серебряков. Три танка пылали от орудия старшего сержанта Корнеева» (там же, с. 67). Москву, как мы знаем, немцы так и не взяли…

Вернемся в май — июнь 41-го. Уже точно известно: немцы готовятся к нападению. До этого нападения остались считаные недели. Мехкорпуса надо срочно отводить из ловушек Львовского и Белостокского выступов, перебрасывая их в тыл — скажем, на линию Сталина, под защиту укрепрайонов на старой госгранице (именно это предлагал сделать Б.М. Шапошников). И уже оттуда наносить контрудары по измотанному при прохождении линии Молотова и нескольких рядов полевых укреплений агрессору. Неисправную же технику, нуждавшуюся в капремонте (в том числе и замене двигателя), надо было или вывозить в глубокий тыл, или, как уже говорилось, вкапывать в землю, грамотно выбрав места для засад — в рощицах у мостов через многочисленные реки и на узких лесных дорогах Западной Украины, Литвы и Белоруссии. Каждая такая засада — один-два тяжелых или средних танка плюс два-три легких, рота пехоты и батарея зениток — была бы способна задержать продвижение немецких колонн на долгие часы (а то и дни). Но ни то, ни другое сделано не было: требовавшие капремонта машины (в том числе средние Т-28 и тяжелые Т-35) никто никуда вывозить не торопился: я пока не встретил информации ни об одном факте подобной эвакуации во «внутренние» округа, произведенной до начала войны. Не слышал я и о том, чтобы хоть один неисправный Т-26 или БТ был закопан в землю на танкоопасных направлениях (определить таковые было очень просто — это все дороги, ведущие с запада на восток). Наоборот: все боеготовые мехкорпуса стягивались вплотную к границе, а 18–21 июня, как уже писалось в других моих работах, они вообще вышли к приграничным столбам, фактически заняв исходные рубежи для нападения на Германию и ее союзников.

В этой связи утверждение Л. Лопуховского и Б. Кавалерчика о том, что танки боевого парка начали снимать с консервации только «после начала боевых действий», представляется некорректным. Чтобы убедиться в этом, предлагаю читателю еще раз заглянуть в Приложение № 3, составленное преимущественно на основании информации из книг Р. Иринархова, Е. Дрига, М. Солонина и М. Коломийца. Как мы уже знаем из книг Р. Иринархова, еще 20 июня 1941 года генерал-лейтенант Д.И. Рябышев — командир 8-го мехкорпуса (932 танка, включая 189 КВ и Т-34), базировавшегося в районе Дрогобыча (70—100 км от границы), — получил приказ из штаба КОВО: выехать в район предполагаемых действий мехкорпуса — к пограничному Перемышлю. «По распоряжению штаба округа все танки, — пишет Иринархов, — даже находившиеся на консервации (и являвшиеся «неприкасаемыми» в мирное время. — Прим. авт.), в предвидении (!) боевых действий были полностью заправлены горючим и загружены боекомплектом. Накануне войны командиру мехкорпуса позвонил командующий 26-й армией генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко и передал, чтобы корпус был готов и ждал приказа. Генерал-лейтенант Д.И. Рябышев поднял части по тревоге и вывел их в районы сосредоточения, находящиеся в 10 км западнее города Самбор» («Киевский особый», с. 72).

Немецкие и советские реорганизации бронетанковых войск 1939–1941 годов

В 1939–1941 годах как автобронетанковые войска Красной Армии, так и Панцерваффе фашистской Германии подвергались неоднократной реорганизации. В том, что касается Вермахта, М. Барятинский в своей книге «Великая танковая война», в частности, сообщает, что перед вторжением в Польшу танковые и моторизованные соединения рейха включали 7 танковых, 4 легкопехотные и 4 моторизованные дивизии: примерно 3200 «панцеров» против приблизительно 600 польских боевых машин всех типов. После завершения Польской кампании количество танковых дивизий в немецкой армии увеличилось до 10: в них преобразовали так называемые легкопехотные дивизии. «Полностью укомплектовать их штатным количеством всех типов танков, — пишет М. Барятинский, — не представлялось возможным — промышленность не справлялась с планом производства Pz.III и Pz.IV» (с. 138). Это, как уже говорилось, не помешало Вермахту весной — летом 1940 года относительно легко — за сорок дней — разгромить Францию и прибывший на помощь союзникам английский экспедиционный корпус. Предлагаю этот факт запомнить на будущее — когда мы будем говорить о том, чего «не хватало» теперь уже советским мехкорпусам в июне 1941 года.

Уже через год, летом 1940-го, по настоянию Гитлера в Панцерваффе формируются дополнительные соединения, и общее количество танковых дивизий возрастает до 21. М. Барятинский подсказывает, что «этот процесс происходил путем дробления танковых бригад существующих дивизий и создания на базе высвобождающихся танковых полков новых соединений. По штату каждой танковой дивизии Вермахта полагалось иметь 196 танков, однако в реальности их число колебалось от 143 до 265 (во всяком случае, в тех 17 танковых дивизиях, которые атаковали 22 июня советскую границу)» (там же, с. 161). Добавлю, что, согласно М. Солонину, в качестве базы для создания новых танковых дивизий использовались и пехотные соединения, то есть подход к «авральному» формированию бронетанковых войск был примерно таким же, что и в Красной Армии («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 226). Подтверждает это и М. Барятинский: так, 14-ю пехотную дивизию Вермахта «раздерибанили», чтобы использовать ее полки в качестве основы для 14-й и 18-й танковых дивизий («Великая танковая война», с. 161). Если исходить из того, что в распоряжении танковых дивизий четырех танковых групп армии вторжения имелось 3297 исправных танков (самоходные орудия и огнеметные танки в штатный состав дивизий не входили), то в среднем 17 немецких танковых дивизий имели по 194 боевых машины и были, таким образом, в среднем укомплектованы бронетехникой на 99 %. Остальные четыре дивизии, судя по уже упоминавшимся недовольным высказываниям Гудериана, были вооружены преимущественно трофейной французской техникой.

Для наглядности приведем краткую информацию о штатах немецкой танковой дивизии образца лета 1941 года: 13 700 человек личного состава, включая около 2600 человек в одном танковом полку двух- или трехбатальонного состава; около 6000 военнослужащих в мотострелковой бригаде (два моторизованных полка); 1017 человек в мотоциклетно-стрелковом батальоне. Остальные 4000 человек приходились на разведбат и артиллерийский полк. В состав артиллерии танковой дивизии входили 24 105-мм легкие полевые гаубицы, 8 тяжелых 150-мм гаубиц, 4 105-мм пушки, 4 150-мм тяжелых пехотных орудия (по два в каждом мотострелковом полку), 20 75-мм пехотных орудий, 48 50-мм минометов, 48 противотанковых 37-мм и 50-мм орудий (последние имелись не в каждой дивизии) и батарея из 10 (8 одиночных и 2 счетверенных) зенитных 20-мм пушек на полугусеничных тягачах. Итого — 166 артсистем. Танковой дивизии Вермахта полагалось иметь 561 легковой автомобиль, 1402 грузовика и спецавтомобиля, 1289 мотоциклов (711 — с колясками) («Великая танковая война», с. 162–163).

В операции «Барбаросса» должны были также участвовать 13 моторизованных дивизий Вермахта и войск СС, состоявшие из двух полков мотопехоты и трехдивизионного артполка на механической тяге (вновь полугусеничные тягачи). Такой артполк почти не отличался от аналогичного в танковой дивизии, но в нем не было 105-мм пушек. Гораздо больше в мотопехотной дивизии было противотанковых орудий — 102 единицы калибра 37 мм (те самые «дверные молотки») и 9 штук калибра 50 мм. Мотопехотные дивизии СС имели по три мотопехотных полка и моторизованный артполк четырехдивизионного состава (там же, с. 164).

Как можно понять из высказываний Г. Гудериана, сам он был далеко не в восторге от навязанных Гитлером реорганизаций. «Число танковых дивизий за короткое время удвоилось, — с нескрываемым раздражением писал он, — однако количество танковых частей, входящих в дивизию, уменьшилось также вдвое. Благодаря таким мерам германские сухопутные войска номинально имели в два раза больше танковых дивизий, но их ударная сила, о которой следовало бы позаботиться в первую очередь, не увеличилась» («Воспоминания солдата», с. 188). Ему вторит и подполковник Эйке Мидцельдорф: «Вместо того чтобы перед нападением на Россию усилить танковое ядро дивизии, Гитлер настоял на сокращении численности танков в дивизии до 200» («Русская кампания: тактика и вооружение», с. 59).

Впрочем, «большое видится издалека»… Так, современному российскому историку А. Лобанову гитлеровская реорганизация, наоборот, очень даже нравится. «Необходимо отметить, — авторитетно заверяет он, — что организационная структура Панцерваффе образца 1941 г. была весьма удачной. В Вермахте на основе скрупулезного изучения опыта Польской и Западной кампаний отказались от принципа формирования танковых соединений вокруг танкового ядра. В немецких танковых дивизиях ядром соединения являлись два мотострелковых полка» («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 278). Если следовать этой странной логике, то с течением времени немецкая танковая дивизия должна была полностью избавиться от мешавших ей жить танков. Эйке Миддельдорф подсказывает, что под конец войны эта «мечта идиота» почти осуществилась: «Русская танковая дивизия при численности личного состава в 10 000 человек имела в два раза больше танков, чем немецкая танковая дивизия, насчитывавшая около 15 000 человек» («Русская кампания: тактика и вооружение», с. 63). Правда, судя по тону бывшего германского генштабиста, его все же больше устраивала убогая структура советской танковой дивизии, придуманная заскорузлыми сталинскими ретроградами. А если обратить внимание на слова Г. Гудериана, то становится ясно, что замечательная мысль ополовинить танковый парк дивизий Панцерваффе накануне войны с большевиками родилась отнюдь не в головах немецких генералов. И, разумеется, не нашла живого отклика в их душах.