Он не сдержал пренебрежительной гримасы, и девушка встала с кресла, оказавшись почти вровень с низкорослым отцом.
– А раз так, папа, я буду делать то, что считаю нужным, – промурлыкала она. – А свои деньги лучше потрать на отдых. Он тебе требуется. Посмотри на себя: ты ведешь себя так, что тебя впору показывать студентам в психиатрической лечебнице!
Звонкая пощечина оборвала ее на полуслове. Олег Борисович замахнулся для второго удара, но Юля увернулась и отпрыгнула за кресло.
– Стерва!
– Сволочь!
Они стояли друг напротив друга. Ее щека наливалась густо-розовым румянцем.
– Купить меня вздумал? Любопытно знать, сколько же мне выделит любимый папочка, учитывая его патологическую жадность? – Она пришла в себя быстрее, чем Тогоев. – Опять будешь выдавать по двадцать тысяч в месяц? Мерси, мон папа! Я уж как-нибудь без вас обойдусь.
– Не обойдешься! – высоким дребезжащим голосом пообещал Олег Борисович. – Как прихватят тебя за одно место, так и начнешь звонить и умолять, чтобы тебе лучшего адвоката оплатили!
– Вот тогда и оплатишь, – усмехнулась она. – Все, мне пора идти. Твои идиоты даже не догадались отогнать машину подальше от подъезда. Если Марта видела, что я уехала на «Лексусе» вместо того, чтобы идти в аптеку, она может насторожиться.
Она пошла к выходу, обогнув отца по широкой дуге, и Тогоев, не сдвинувшись с места, проводил ее взглядом. Возле двери она остановилась.
– Кстати, вот что мне пришло в голову… Ты можешь решить проблему несколькими способами. Во-первых, ты можешь прикончить меня, чтобы я не создавала тебе трудностей.
В глазах Олега Борисовича что-то промелькнуло, и его дочь криво улыбнулась:
– Вижу, что эта идея приходила тебе в голову. Честно говоря, я бы не советовала тебе воплощать ее в жизнь. Поверь мне на слово, папа: ты всегда меня недооценивал, считая ленивой и тупой, но при необходимости я могу быть очень предусмотрительной.
Она подождала ответа, но его не последовало.
– Во-вторых, ты можешь сам убить Марту и избавить меня от хлопот. То есть не сам, конечно же, а кто там у тебя занимается такими делами… Витя, наверное. Между прочим, я не шучу и была бы за это очень тебе признательна. Не хочешь, нет? Ну ладно. Тогда третий вариант – ты не вмешиваешься, потому что веришь в меня и знаешь, какая я у тебя умница. Вся в мать! – Она издевательски хихикнула. – И понимаешь, что если ты не будешь строить мне препятствий и увозить, как сегодня, почти силой, то у меня все получится. И тогда, папочка, я буду совершенно от тебя независима! Тебе ведь этого хотелось, правда?
Она повернулась и вышла.
Тогоев наклонил голову и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, на вдохе надувая желтые щеки.
– Если бы ты, идиот, не завалил все дело… – сказал он, обращаясь в пространство.
Из-за стеллажа с книгами материализовался Виктор, встал, как обычно, за его спиной.
– Случайность, Олег Борисович. – Голос его был тихим и виноватым.
– Случайность! Этот опер, должно быть, уже строчит заявление!
– Не строчит, Олег Борисович. Такие, как он, завязаны на своей семье. Он будет сидеть тихо.
– Завязаны, значит… – Тогоев усмехнулся. – В узелочек. А я вот, Витенька, не завязан на своей семье, но тоже буду сидеть, как баран перед мясником. Ты слышал эту стерву?
Хруцкий промолчал, понимая, что вопрос риторический.
– От ведь паскуда… С нее станется какую-нибудь хитрую бумажку написать на случай своей смерти и у нотариуса спрятать. Станется, как ты полагаешь?
– Вполне возможно, Олег Борисович.
Тогоев прищелкнул языком.
– Ай-яй-яй… Детишки-детишки… Вырастают, маленькие. Родителей не слушаются. Юлька девочка упрямая, если в голову себе что-то вбила, то уже от своей затеи не откажется. Что же делать-то, а? Может быть, и впрямь самому ей подсобить с тетей Мартой?
Он ловко крутанулся на носках, обернулся к помощнику.
– Не стоит, Олег Борисович. Зачем лишние сложности себе создавать?
– А я не себе, я тебе их создам! – снова развеселился Тогоев. – Хи-хи! А, Хруцкий? Да ладно, не мрачней. С сыщиком ты не справился, так что тетушку я тебе и подавно не доверю.
– Я же объяснил, это была…
– Случайность, верно, я уже слышал! То-то и плохо, что ты такие случайности стал допускать. Черт с ним… Скажи, ты уверен, что сыщик сейчас не сидит в прокуратуре, а? Подумай, Витя, прежде чем ответить, хорошенько подумай!
Тогоев выжидательно уставился на Хруцкого. Тот позволил себе едва заметно улыбнуться.
– Нечего думать, шеф. Он взъярился, конечно, после моего звонка, но еще больше струсил. Ради чужой бабки он не станет рисковать своей семьей.
– Ну хорошо… Убедил. Значит, здоровяка пока не трогаем? Пусть живет, если один раз цел остался?
– Пусть, Олег Борисович.
– Плохо-плохо-плохо… Он мне совсем не нравится.
– Так вам, шеф, вообще мало кто нравится, – с неожиданной фамильярностью заметил Хруцкий. – Что же теперь, всех перестрелять?
Тогоев закивал, засмеялся:
– Верно, Витенька, верно! Всех не перестреляем. А жаль, между прочим, очень даже жаль! Как хорошо было бы, а? Ну да бог с ними, с неприятными людьми. Раз уж не мы с ними разберемся, то другие это сделают, так? Вот и пусть, вот и ладно… А мы со стороны посмотрим и подождем, чем все это закончится. Ну и все. Иди, Вить. Иди, иди! Я тебя позову, когда понадобишься.
Олег Борисович опустился в кресло, нагретое дочерью, и уставился на полку с книгами, морща нос, будто от неприятного запаха.
– Витя! – окликнул он помощника, когда тот уже почти закрыл за собой дверь. Виктор вернулся и выжидательно уставился на шефа. – Значит, считаешь, что дочурку трогать не надо? А то бы раз – и одним махом от всех проблем избавились… И от нее, и от него.
– Я считаю, что от живой Юли вреда будет меньше, чем от мертвой, – ответил тот, бросив быстрый взгляд в сторону коридора, где ждали охранники. – И, возможно, от сыщика тоже.
Тогоев поерзал на сиденье, будто птица, устраивавшаяся на гнездовье, и зажмурился. Хруцкий пару секунд смотрел на него, затем вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
Сергей не пошел в отделение. Он сидел на кухонном полу, положив руки на согнутые колени и прикрыв глаза, и Маша со страхом следила за тем, как быстро его пальцы перебирают четки, сделанные Костей прошлым летом из вишневых косточек. В самих четках не было ничего пугающего, но Сергей отщелкивал их с монотонной равномерностью, и звук действовал Маше на нервы.
– Сережа, надо написать заявление, – наконец не выдержала она.
Бабкин не отреагировал. Это тоже было страшно: он совсем не смотрел на нее и, кажется, даже не слышал. Она понимала, что он чувствует, но ничем не могла ему помочь.
Год назад на них с Костей покушались, и Маша помнила свой безумный страх за сына, прижимавшегося к стене подъезда, запах пропахшей потом и куревом куртки от одного из тех, кто держал нож у ее горла, прикосновение чьей-то влажной руки к своей… И еще у нее тогда отчего-то закладывало уши.
После покушения их спрятали в загородном доме у приятеля Илюшина, и пока Сергей с Макаром искали нападавших, они провели несколько невыносимых недель. Невыносимых потому, что каждую минуту она боялась услышать звонок, сообщающий ей о несчастье с Сергеем. Ей снились кошмары: люди в черных масках нападали на дом приютившего их человека, проходили сквозь стены и убивали всю его семью – жену с двумя детьми, пожилую тетушку, брата-студента, – а затем принимались искать их с Костей. Во дворе она боялась отходить от собак – двух гигантских белых алабаев, неприязненно поглядывавших на чужую женщину и ее ребенка, за которым она следовала по пятам[3].
Когда Бабкин, расследовав дело, приехал за ними, он нашел Машу поправившейся на пять килограммов и был от души рад, что с ней все в порядке. Она не стала ему рассказывать, что две недели только и делала, что ела – постоянно жевала все, что попадало под руку, пару раз даже сорвала стебли весенней травы, которая оказалась горькой. Как-то ночью, проснувшись от страшного сна, она побоялась идти на кухню по темному дому и сжевала лист бумаги, на котором днем рисовал Костя. После этого ей удалось уснуть.
– Нужно написать заявление, – повторила Маша, сдерживаясь, чтобы не вырвать у Сергея щелкавшие четки. – И позвонить твоим ребятам, с которыми ты раньше работал. Мише, Вадиму…
Бабкин не пошевельнулся.
– Господи, Сережа, ну скажи же хоть что-нибудь! Уже два часа прошло!
Он открыл глаза и уставился на нее с таким удивлением, словно вообще не ожидал, что она находится на кухне.
– Пойдем спать, – сказал он, помолчав. – Машка, не бери в голову. Мне просто нужно немного пораскинуть мозгами, вот и все.
Она смогла уснуть только под утро. Костя, встревоженный происходящим, до двух часов ночи то и дело выходил из своей комнаты, просил то одно, то другое, требовал, чтобы ему рассказали, что происходит и почему он завтра не пойдет в школу. В конце концов Маша прикрикнула на него, и только после этого мальчик угомонился.
Сергей так и не уснул. Она видела, как он сидит в кресле, тихонько пощелкивая четками, ходит по дому, напоминая ей тех алабаев, что охраняли дом их временного хозяина. Когда Маша наконец провалилась в сон, последним, что ей запомнилось, была ссутулившаяся фигура Бабкина, склонившегося почему-то над разложенной на полу газетой.
Звонок в дверь рано утром прогремел по всей квартире, и Маша подскочила на кровати. Сергей уже стоял в коридоре – когда он успел выйти?! – и она чуть не закричала. В правой руке он держал черный блестящий пистолет, показавшийся ей очень большим. Не подходя к «глазку», хотя это был самый простой способ выяснить, кто за дверью, Сергей наклонился, оставаясь за косяком, и громко спросил:
– Кто?
Ему что-то ответили – Маша не расслышала, что именно, – и Бабкин, изменившись в лице, быстро глянул в «глазок» и отпер засов. Затем шагнул назад, недоверчиво улыбаясь, и в квартиру ввалился Макар Илюшин со спортивной сумкой на плече.