— И очень умный, — всхлипнула она. — Даже, наверное, слишком…
— Может быть… — ласково улыбнулся Дима. — Ты все-таки поешь, выпей кофе, и поедем в театр…
— Дим, я… ты прости меня, ладно? Я очень-очень тебя люблю. Но ты прав. Я тоже ни за что не хочу терять такого друга…
— А со Стасом ты еще сто раз помиришься.
— Нет, я больше не могу…
— Расскажи толком, что случилось.
Варя рассказала.
— Варька, это же ерунда. Ну упертый твой Стас… Ты же это знаешь. Ну поехала бы на такси… Большое дело.
— Но и он мог бы довезти меня до дома!
— Мог бы, кто спорит! Я уверен, что он уже терзается из-за этой ошибки… Да ну вас, надоели хуже горькой редьки! Вот увидишь, он через несколько дней явится к тебе домой, с цветами и тем самым признает свою ошибку, и вы опять будете счастливы до следующей ссоры, примерно недельку… Вот, ешь омлет!
— Терпеть не могу омлет, а вы все время мне его впихиваете!
— Кто мы? Я и Стас, что ли?
— Ну да, он в Амстердаме в отеле все хотел впихнуть в меня омлет…
— И ты примчалась выходить за меня замуж? — расхохотался Дима. — Ты же все время о нем думаешь, все время хочешь произносить его имя… Знаешь, Варька, я дам тебе один совет.
— Какой?
— Заведи себе мужика! Для постели. И вроде Стасу насолишь, и не будешь так в нем нуждаться.
— Я не смогу…
— А ты попробуй! Оглянись вокруг, желающих тьма! Может, найдешь и получше Стаса.
— Лучше просто не бывает.
— О! Что и требовалось доказать! Тогда терпи, пока эта любовь и страсть не кончится естественным путем… Ты безнадежна, Варька!
— А омлет у тебя вкусный, — всхлипнула она.
— Варвара Леонидовна, вы сегодня молодцом! — впервые за время репетиций похвалил ее Маковский. До сих пор он помалкивал, только делал замечания по ходу репетиций, но не давал никакой оценки.
Варя вспыхнула от радости.
— Кураж поймали, я все ждал, поймаете или нет… И, честно говоря, уже начинал сомневаться в своем выборе, а сегодня я очень доволен. Продолжайте в том же духе, и все будет отлично. Вот так, дорогая моя!
Если бы он знал, как важны были для нее эти слова именно сегодня! И славный Николай Федорович Лисицын, игравший полковника Пикеринга, заметил:
— Варюш, ты и вправду молодец. Дай тебе Бог!
А Дима просто показал ей большой палец и подмигнул!
Жизнь налаживается, думала Варя. Ничего, проживу и без Стаса. Не может же все быть хорошо! А что для меня важнее? Моя профессия, без нее я уже не могла бы жить, а без Стаса… проживу! Вот, я покончила с ним и сразу стала лучше играть! Значит, все правильно.
Варя побеседовала по скайпу с сыном. Он ни слова ей не сказал о приезде Марины Георгиевны. Странно, подумала Варя, а впрочем, это не мое дело. Я так устала сегодня!
Она выпила снотворное и все равно проворочалась полночи и уснула лишь под утро.
Даша Деникина рыдала на груди у сестры.
— Женечка, я так его люблю… Но ничего не выходит! Он смотрит на меня, как на пустое место… Я уж и так и сяк, а он… Вчера наорал на меня и сегодня тоже…
— За что?
— Я сказала, что свет на площадке скоро включат, а он как заорет…
— Не поняла?
— Ударение, видите ли, не там поставила… А потом уже на площадке я по тексту говорю: «Ненавижу я эти торты!» А он вдруг как ногой топнет, как заорет на режиссера: «Ты что, спятил? Кого ты снимаешь? Они тут все по-русски говорить не умеют, я не желаю позориться… Ты обязан следить, чтобы актеры грамотно говорили…» И все в таком роде…
— За чистоту русской речи борется, значит?
Да, это вчера все было, а сегодня принес большущий плакат, а на нем написано: «Не торты, а торты! Не банты, а банты, не шарфы, а шарфы, не крема, а кремы, не включено, а включено» и так далее, представляешь?
— Ну и молодец! — пожала плечами старшая сестра. — И вот что я тебе скажу, сестренка, брось ты эту затею, он тебе пока не по зубам! Я тут узнавала, он хоть и простой с виду, а интеллектуал, книжки умные читает.
— Но я люблю его!
— Любишь или хочешь переспать?
— Люблю и хочу переспать!
— Ну, затащить мужика в койку особого ума и интеллекта не надо, но вот удержать потом… Это вряд ли…
— Значит, по-твоему, я безмозглая дура?
— Нет, просто ты девушка другого поколения, а он еще не так стар, чтобы клюнуть просто на молодое тело…
— А разве не все клюют на молодое тело?
— Почти все, но он явно не относится к этому большинству. Впрочем, попробуй, вдруг у вас с ним какое-то невероятное физиологическое совпадение.
— Да ну тебя, Жека, ты такая неромантичная!
— А он, конечно, законченный романтик!
— Да, представь себе! Макс вот рассказывал, как он с первого взгляда влюбился в Лакшину, как при всей группе замуж ее позвал…
— Ну и много ли толку? Они давно уж разбежались. Он практически четыре раза женился, и все мимо… Нет, сестренка, не валяй дурака, ищи себе парня помоложе и попроще. Или уж кого-то лет на тридцать старше…
— Нет, я все-таки еще попытаюсь.
— Ну, дело твое.
Вот уже почти год Варя занималась вокалом с очень старым преподавателем Гнесинки Петром Петровичем Белосельским.
— Ах, деточка, — говорил он ей, — из тебя могла бы выйти отличная певица, попади ты вовремя мне в руки, могла бы и в Большом петь…
— Петь в Большом маленькие партии? — смеялась Варя. — Только не говорите, что нет маленьких ролей…
— Зачем же я буду изрекать банальности! Но правильно петь я тебя научу, с тебя и хватит.
Варя приехала на очередной урок, глаза у нее при этом светились странным лихорадочным блеском.
— Петр Петрович, миленький, меня пригласили на церемонию вручения кинопремий!
— И что?
— Я должна там что-то спеть…
— Спой, в чем проблема?
— Что спеть, я не знаю!
— Я, видишь ли, не очень понимаю, что там такое будет…
— А вы по телевизору никогда таких церемоний не видели?
— Я вообще не смотрю телевизор. А что это у тебя глаза так блестят? А, я, кажется, понимаю… Ты должна всех там убить? Да?
— Да! Всех и еще…
— И еще одного?
— Двух! Но чтобы наповал!
— Всех и еще двух? Как интересно… — улыбнулся Петр Петрович. — А они там точно оба будут?
— Точно! Одного номинировали на премию, а со вторым я буду эту церемонию вести.
— А ты уверена, что ему, ну, тому, который номинирован, премию дадут?
— Нет, не уверена, у него этих премий куча, но в зале-то он будет…
— Варь, объясни мне, что ты хочешь этим двум несчастным доказать?
— Это сложно… Хотя… Я хочу им доказать, что оба они идиоты.
— Так… А после твоего выступления эти несчастные должны стать похотливыми козлами и драться за тебя?
— Нет. Драться не надо… Хочу, чтобы они пожалели… каждый о своем!
— О, Варя, будь я хоть на двадцать лет помоложе… Но в мои восемьдесят два я уже не могу претендовать на что-то, однако оценить силу воздействия еще вполне в состоянии. Нам нужен сексуальный шок?
— Именно! Какой вы умный!
— Знаешь, странно… Я много лет не вспоминал один романс. Его когда-то фантастически пела Леночка Образцова…
— О, разве я такое вытяну?
— Можно кое-что перетранспонировать… А какой там аккомпанемент будет? А хочешь, если у нас получится, я сам тебе саккомпанирую? И полюбуюсь на твой триумф…
— Петр Петрович, дорогой вы мой! Но что за вещь-то?
— «Кони-звери» знаешь?
— Эх, вы, кони, кони-звери, звери-кони, эх?
— Именно! Ты пела это?
— Петр Петрович, вы просто гений! Я это пела только дома, но слова, кажется, помню…
— Попробуем? — И Петр Петрович заиграл вступление.
Там за белой пылью,
В замети скользя,
Небылицей-былью
Жаркие глаза…
— Стоп! Тут неправильно… Надо еще ниже, и опирай звук, больше опирай! Но в принципе… Будем работать! И твои козлы с громким блеяньем побегут за тобой на край света.
Стас был в отчаянии. Что я за урод такой? Она кричала: ты лелеешь свои комплексы и дурацкие принципы… И ведь права, права! Что со мной случилось бы, если бы я просто довез ее до дому? Развалился бы на части? А она обиделась, крепко обиделась… Но ведь она любит меня, могла бы проявить снисхождение… Нет, только не это! Она любит меня сильным. А я слабый, дурак, упертый кретин… Но что же теперь делать? Неужто я опять потерял ее? А я без нее не могу… Я становлюсь злым, бешеным, срываюсь на ни в чем не повинных людей… Эту несчастную дурищу Дашку запугал до полусмерти… Правда, она назойливая, как муха… Может, обидится и отвяжется наконец? Никакой гордости у девчонки нет. Терпеть не могу таких… И вообще, я люблю только Варежку. Но ничего у нас не получается… Как же быть? О, кажется, я знаю! Я поеду к ней! Явлюсь в эту ее чертову квартиру с цветами и кольцом, которое ей так понравилось, но она швырнула мне его в морду. Тем самым я признаю свои ошибки, сдам позиции, и никуда она от меня не денется! Я верю, хочу верить, что ничего у нее нет с этим Пироговым, Это просто моя дурь… А сколько можно страдать из-за собственной дури? Надо только подождать еще дня два-три, пусть остынет как следует, ну и соскучится, наверно…
А Варя решила действовать. Я больше не могу! Димка отказался на мне жениться, и он, кстати, прав, но все равно обидно. Ничего, я еще заставлю его пожалеть об этом. Но главное сейчас — справиться с этой дурацкой любовью… И я справлюсь! Она позвонила Кате Вершининой.
— Кать, не удивляйся, я сейчас спрошу…
— Спрашивай скорей, я занята!
— Кать, ты уже окончательно отказала итальяшкам?
— Ты о чем? О Бертольди?