— Он уже никогда ничего не забудет, — сказал капитан. — Он застрелился вчера.
Врач вздрогнул и поднял глаза на капитана.
— Как… застрелился? — спросил с запинкой Матвеев.
— Небрежное обращение с оружием, — сказал капитан. — Сдавал пистолет после дежурства, а в стволе оставался патрон.
Он взял шапку лейтенанта в руку и вышел.
— Надо же, — пробормотал врач. — Совсем молодой был. Ты видел его вчера?
— Видел, — сказал Матвеев. — Он больного привез.
— Да, — кивнул врач. — Он еще ему наподдал здесь немного, кажется.
Спустя полчаса Матвеев встретил Баклагова в коридоре. Он уже было прошел мимо, потом, словно что-то вспомнив, сказал Баклагову в спину:
— Погиб лейтенант, тот, который тебя вчера сюда привез.
Баклагов замер, но не обернулся.
— Застрелился он, — сказал Матвеев. — По неосторожности.
— Он бил меня вчера, — сказал Баклагов, не оборачиваясь, и пошел дальше.
Зачем он это сказал? Чтобы показать, что не простил?
Матвеев нагнал его и, схватив за плечо, развернул к себе лицом:
— А Пашу покойного, санитара нашего, ты тоже не простил после смерти?
— А я на него зла и не держал, — спокойно ответил Баклагов и осторожно высвободил плечо. — Нельзя зло держать — аукнется оно после.
— Меня, может быть, скоро выпишут, — сказал Коля. — Родионов сегодня сказал.
Баклагов повернулся к нему и посмотрел долгим взглядом.
— Да, брат, вот так-то, — сказал Коля. — Домой отправят.
— Ты работаешь?
— А как же, — Коля улегся на кровати поудобнее. — Я токарем на «Штамповщике» — знаешь?
— Знаю, — сказал Баклагов.
— А сам-то ты где работаешь?
— Нигде.
— А живешь?
— Нигде.
— Как это — нигде? Ты не местный, что ли?
— Не местный.
Коля приподнялся на локте:
— А «Штамповщик» наш откуда знаешь? Бывал там?
— Нет, — сказал Баклагов. — Я вообще первый раз в вашем городе.
— Ничего не понимаю, — замотал головой Коля.
— И я не понимаю, — спокойно сказал Баклагов. — Просто знаю про твой завод — и все. К нему шестым трамваем можно доехать, да?
— Можно, — кивнул Коля.
— А директорский кабинет у вас на третьем этаже. Так?
Коля лег на спину и рассмеялся.
— Да ты меня просто разыгрываешь. Ты был у нас на заводе.
— И у тебя в цеху есть собственный шкафчик для вещей, — продолжал Баклагов. — На дверце старый календарь висит: там рыбак с удочкой на картинке.
Коля перестал смеяться и лежал, глядя в потолок, мучительно о чем-то размышляя.
— Может, ты мне еще скажешь, за какой год этот календарь? — наконец спросил он.
— Там только две первые цифры видны, — сказал Баклагов после небольшой паузы. — Единица и девятка, а дальше пусто — оторван. Я же говорю — старый календарь.
Коля смотрел в потолок, и на его лбу выступали капли пота.
— Лоб вытри, — сказал Баклагов. — Что это с тобой?
— Душно мне чего-то, — не поворачивая головы, хрипло сказал Коля. — Жарко здесь очень.
Вечером Родионов вызвал Баклагова к себе в кабинет и беседовал с ним полчаса. Удовлетворившись беседой, он назначил дополнительные лекарства.
— Все будет нормально, — сказал Родионов. — Поверьте мне.
— Что вы понимаете под словом «нормально»?
— Я имею в виду ваши проблемы с самочувствием.
— Я чувствую себя неплохо.
— Согласен с вами, — кивнул Родионов. — Но мне кажется, что вам надо немного отдохнуть.
— От чего?
— Ни от чего. Просто отдохнуть.
— Это вы так решили?
— Я.
— Но ведь вы врач, не так ли?
— Совершенно верно.
— Разве дело врача определять, надо отдыхать человеку или нет? И еще назначать при этом лекарства? Если я просто нуждаюсь в отдыхе, зачем же меня насильно лечить?
— Вас никто насильно не лечит, — мягко сказал Родионов.
— Значит, я могу отсюда уйти?
— Это нежелательно.
— Могу или нет?
— Нет.
— Почему?
Родионов вздохнул.
— Мне вчера санитар сказал, что это заведение — дурдом. Это так?
— Кто это вам сказал? — поморщился Родионов.
— Паша. Тот, который убился.
— Он неправильно выразился.
— А как правильно?
— Больница.
— Психбольница?
— Психиатрическая больница.
— А какая разница?
— Звучит более прилично.
— Значит, меня здесь лечат от этого, — Баклагов показал на свою голову.
— Пока мы больше наблюдаем за вами.
— А потом начнете лечить?
— Если возникнет необходимость.
— А кто определит: она возникла или нет?
— Я.
— Итак, вы решите: правильно я мыслю или нет. Вы знаете, как именно надо мыслить, да? Вы знаете, какие мысли правильные?
— Мы позже с вами об этом поговорим, — сказал Родионов. — Не возражаете?
— А если я скажу, что возражаю?
— У меня нет времени сейчас. Я все равно не смогу продолжить с вами беседу, даже если вы будете настаивать на этом.
— Значит, вы определяете продолжительность беседы? Я не имею никакого отношения к этому?
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул человек в белом халате.
— Заходи, — сказал Родионов. — Мы уже закончили.
Баклагов встал со стула и молча вышел.
— Выручил ты меня, — сказал Родионов человеку в белом халате. — Такой больной попался — почемучка. Не отвяжешься.
— Что у него?
— Похоже, шизофрения.
— А-а, тогда понятно. Философствовать может сколько угодно. Ты гони его — и все дела.
— Для этого ему надо сказать, что он болен и что у меня таких, как он, полсотни.
— Вот и скажи.
— Не могу, — покачал головой Родионов. — Я смотрю ему в глаза — и не могу.
— А ты не смотри. Псих — он и есть псих, как говорит мой сынишка. И разговор с ним должен быть соответствующий.
Свет в палате погасили. Баклагов лежал на спине, вспоминая происшедшее с ним за последние дни. Коля на своей койке ворочался, и в его дыхании чувствовалось что-то нехорошее.
— Толя! — шепотом позвал он.
— Ты меня зовешь? — встрепенулся Баклагов.
— Тебя. — Коля придвинулся поближе. — Я вот что хочу тебе сказать. Я все равно повешусь.
— А жена?
— А что жена?
— Она останется одна?
— Одна. Она дура, Толик.
— Сколько ты с ней прожил?
— Двадцать пять. Нет, погоди… Двадцать шесть.
— С дурой прожил?
— С дурой.
— Так ты сам, значит, дурак, раз жил столько с дурой.
— Наверное, так, — согласился Коля.
— Может, лучше просто развестись?
— А дальше жить как? Жизнь-то не переделаешь теперь.
— Там нет ничего. Только мрак и черви.
— Это ты о чем?
— О смерти.
— Так и здесь то же самое, — сказал Коля. — Какая же разница?
— Здесь ты можешь хоть что-то предпринять, а там от тебя уже ничто не зависит.
— Не хочу я уже ничего. Совсем ничего.
— Мне зачем сказал об этом?
— Не знаю. Подумал, что должен об этом кому-то сказать. А ты мне самая близкая душа получаешься.
— А твой брат, Толик?
— Он вечно меня поучает, как жить. С ним я не могу об этом говорить.
— Я тоже однажды хотел на себя руки наложить, — сказал Баклагов. — Залез в трансформаторную будку и начал хвататься за все железяки подряд — все ждал, пока меня током убьет.
— Ну и как?
— Там, оказывается, электричества не было.
— Почему?
— Авария какая-то произошла, и они к тому времени уже сутки как без света сидели.
Коля рассмеялся в темноте.
— Без света, — сказал он, смеясь. — Сутки. Ну и ну.
Через минуту он затих, и больше они в ту ночь не разговаривали.
Жена пришла к Коле утром следующего дня. Баклагов, прогуливаясь между деревьями, видел их сидящими на лавочке. Падал мелкий снежок, и Баклагов иногда запрокидывал голову. Снежинки падали ему на лицо и медленно таяли. Баклагов блаженно улыбался и закрывал глаза. Иногда он пытался о чем-нибудь думать, но мысли внезапно обрывались, и он не мог вспомнить, о чем они были. Он не сердился, а только тер ладонью лоб и качал головой, усмехаясь. Коля присоединился к нему через час.
— Снег, — сказал Коля. — Ты любишь снегопад?
— Люблю, — кивнул Баклагов.
— Когда я был маленький, у нас такие снегопады были. — Коля мечтательно улыбнулся. — Мы с братом один раз пошли в лес, а там береза стоит, и снег вокруг нее вроде как оттаял. Вот ствол, а вокруг него сантиметра на три — нет снега. Вроде как ствол в шахту опущен. Мы заглянули туда — мама родная! — а до земли метра три! Вот сколько снега!
— И вы не проваливались? — с сомнением спросил Баклагов.
— Проваливались, но только по пояс. И снег такой, знаешь, чистый.
— Да, — сказал Баклагов. — Здорово. Это жена к тебе приходила?
— Жена, — кивнул Коля. — Фрукты принесла.
Ветка дерева вздрогнула над их головами, осыпая их снегом.
— Послушай, — сказал Коля, поеживаясь, — а почему ты меня вчера не стал отговаривать, когда я сказал, что повешусь?
— Почему я должен тебя отговаривать? Ты такой же человек, как и я, и волен сам решать, что тебе делать.
— Ты действительно думаешь, что я могу сам за себя решать?
— Конечно. А почему ты об этом спрашиваешь?
— Они хотели лишить меня права решать самому, — сказал Коля. — Представили дело так, будто я больной. И я подумал: может быть, я действительно болен, раз они все говорят об этом?
— Человеку надо оставить право выбора. Если он свободен в своем выборе — тогда гораздо больше шансов, что он не полезет в петлю.
— Да, — согласился Коля. — Знаешь, я ведь только с тобой говорю обо всем этом. Больше ни с кем.
— Почему?
— Потому что ты человек.
— Все — люди, — сказал Баклагов. — Только не все они об этом знают.
— Вита, я там добавил лекарств Баклагову, — сказал Родионов.
Вита кивнула.
— Как он сегодня с утра?
— Ничего, — сказала Вита. — Гулял.
— Не надо его пока выпускать из корпуса, — поморщился Родионов. — Он еще не свыкся с мыслью, что надо лечиться. Убежит.