В один из тогдашних наездов в Бикин все и произошло.
Мелочь, в сущности, не о чем и вспоминать, но брат и его жена все восприняли слишком болезненно. У него и в мыслях не было. Просто сошлось одно к одному. Он в тот раз приехал взвинченный, напуганный, усталый, как пес, только что из неудачного рейса, нуждался в участии и утешении, а этих двоих понесло в тайгу, на охотничью базу, оборудованную в предгорьях, с какими-то шишками из штаба округа, которым вынь да положь крупную дичь.
Сами виноваты.
Разъяренный Савелий рубанул напоследок: «Вали отсюда, если хочешь быть цел. Все забудь, и нас в том числе. Иначе посажу, сгниешь на зоне. И на глаза мне больше не попадайся, вывихнутый, — ни здесь, ни в Хабаровске. Ни знать, ни видеть тебя не желаю. Езжай к Шурке, она с тобой всю жизнь цацкалась. Примет, дура, не мигнет. Штаны обмочит на радостях…»
Какое-то время он прокантовался в общаге, сделал несколько оборотов на своем сорок третьем скором и вдруг почувствовал: Савелий прав. На Транссибе он уже примелькался, было несколько инцидентов, а менять маршрут, таскаться в какой-нибудь Нерюнгри не имело никакого смысла.
Нет, с профессией Валентин расставаться не собирался. Наоборот. Через далекий город, в котором жила сестра и которого он почти не помнил, валил сплошной поток поездов на юг, набитых отдыхающими, и не было ничего проще, чем подкатиться к начальнику тамошнего резерва. Везде ведь одно и то же, исключений нет.
Работа найдется. Но главное — едут семьями, с мая по ноябрь, при деньгах, расслабленные, разморенные вагонной духотой, предвкушая, как оттянутся в Крыму, и все им по фигу, а значит, там постоянно в наличии то, в чем он нуждается, без чего уже никак не может обойтись. Доступное как нигде.
От одной мысли об этом он чувствовал, как напрягается и горячеет в паху.
С тем и уехал, а спустя несколько месяцев на новом месте все наладилось, и прошлое стало постепенно размываться в памяти. Он поселился у сестры, подал документы на перемену гражданства. Дело сладилось буквально за год — он-то, с какой стороны ни посмотри, был уроженцем Украины. А со временем и возвращение из рейса домой превратилось в маленький, но желанный полупраздник — у сестры и ее мужа подрастала девчушка-приемыш.
И если бы не та ошибка в скором Севастополь — Санкт-Петербург, о которой он до сих пор даже думать страшился, не то что обмолвиться, можно было бы считать, что жизнь вошла в колею. Была б его воля — стер бы весь этот файл в памяти одним-единственным нажатием кнопки. Но не вышло. Даже после того, как сменил направление и несколько лет прокрутился на западных маршрутах — Ужгород, Львов, Черновцы — в раздолбанных старых вагонах, в которые толпами набивалась крикливая цыганва со своим бесчисленным замурзанным потомством…
И никому не рассказать, нет никакой возможности, потому что существуют вещи, которые каждый держит в себе, пока жив.
Это как три тайных сокровища японских императоров — известно, что они существуют, хотя никто их не видел своими глазами, а власть микадо держится уже тыщу лет.
На ней, на власти, все и стояло. Это был еще один секрет, доставшийся ему от тетки Галины, земля ей пухом. Без того пропадал всякий смысл.
И тут все опять же не просто. Савелий с его деньгами и понтами, как бы высоко ни залетал, и думать не мог ни о чем подобном. Ни когда гонял молодых на плацу в своем батальоне, ни на штабной должности, ни позже. Потому что, в отличие от всего остального, вагон — суверенная территория. Безразлично: общий, плацкартный, купейный, спальный. Понимание приходит только со временем, хотя и постоянно носится в самом воздухе, пропитанном железнодорожной гарью и вонью. Пока состав гремит на стыках, в нем нет другого хозяина и другой власти, кроме проводника.
И пусть те, кто не соображает, зарубят на носу: проводник — это не официант, не уборщик и не билетер в автобусе. Пассажир в пути находится вне времени, ни с чем не связан, единственное доступное ему пространство — вагон. А сутки-двое — целая жизнь. Поэтому он во всем зависит от того, кому подконтролен вагон. Как заложник.
И дело совсем не в жидком чае, теплом пиве, паршивой водке, постельном белье или замене верхней полки у туалета на нижнюю во втором купе. Все это хлам, не имеющий значения.
Тут другое. Прикол в том, что проводник на этой территории — и сила, и закон. И как в глухой тайге, может сделать с пассажиром, в особенности с тем, кого взял без билета, все, что угодно. Опустить по полной или дружески поднять до себя, превратить поездку в ад кромешный, сдать линейным ментам на глухом полустанке — да хоть за попытку снять на камеру мобилки любой из мостов, таможне по подозрению на контрабанду, пограничникам при пересечении границы, оставить без денег и вещей, а если понадобится — вообще избавиться от надоевшего персонажа.
Реальных полномочий — как у языческого бога. Ровно столько, чтобы самодержавно править мирком на колесах, где не только свои политика и экономика, но и любовь, и ненависть, и сама смерть.
Нечего и говорить, что так бывает далеко не везде и не всегда. Но возможность-то существует, как всегда есть возможность, что вместо «китая» пассажиру по ошибке сунут чистый комплект белья.
Кто не верит, может поинтересоваться статистикой происшествий на железной дороге. Мелочь в расчет не берем, но по-крупному сорок процентов — бесследные исчезновения. Человек выехал из пункта А, в пункт Б не прибыл. Почему, спрашивается? По не выясненным обстоятельствам, которые никто выяснять не собирается. Растерянные родичи, если таковые найдутся, могут не суетиться, вопрос закрыт.
И что же это такое вдруг стряслось?
Никто не знает, кроме проводника. А тот молчит. Поэтому только дурачье думает, что проводник с его нищенской зарплатой, густым недосыпом и злостным гастритом в придачу — жалкая сошка. Что даже в поезде над ним куча начальства, а сам он никто и звать его никак.
Кто-нибудь видел его, начальство? То-то и оно. А проводник — вот он, весь тут, рядом, под и над.
Дело зашло так далеко, что Валентин и сам испугался. Потому что временами стал терять контроль над собой. В вагоне он все время находился в состоянии агрессивного возбуждения и не всегда мог поручиться за себя. Что само по себе могло плохо кончиться. Он больше не должен был так рисковать. Если власть хотя бы над одним человеком, как говорят, развращает, то он достиг крайней точки.
Без особых, впрочем, усилий. Пассажиры в большинстве и сами вели себя как заложники. Заискивали и унижались. Хвалили — лучший, мол, проводник на свете, другого такого не встречали. Типичный «стокгольмский синдром», если кто понимает, о чем речь.
Только при мысли о том, что пряталось в духоте и коричневом сумраке вагонного прошлого, его душа как бы отдергивалась и замирала, будто не в силах ни вспомнить, ни даже вообразить случившееся. И просыпаясь по ночам то дома, в своей комнате, то в служебном купе под гул и перестук колес, он коченел от ужаса. Не от того, что боялся разоблачения и наказания, — все концы давно обрублены, жизнь равнодушно проследовала дальше, а от того, что он — это он сам, а не кто-то другой, и все, что с ним произошло, — произошло именно с ним, не приснилось, не привиделось, а — действительно было.
От этого дрожало и ухало в яму сердце, простыни намокали от пота.
На самом деле ему требовалось одно — что-то вроде стоп-крана. Раз уж обычные тормоза отказывались служить. И он сразу, с первого взгляда на девушку, которая попросилась в его вагон на занюханной станции Завасино, с первых же ее слов, понял, что она для этой роли годится на все сто. За эти годы он научился кое-что понимать в людях, хотя и ошибаться поначалу приходилось не раз и не два…
Он снова поискал глазами Наталью и успел зафиксировать только ее легкую фигуру в коротком платьице, неторопливо удалявшуюся через лужайку по направлению к большому дому. Савелий как раз послал ее за чем-то — до него только что донесся хмельной голос старшего брата, отдававший распоряжения.
«Невеста!» — Валентин едва сдержал довольную усмешку.
Никакая невеста не была ему нужна. Этого только не хватало! А требовалась ему верная, преданная, все понимающая, а главное, умеющая молчать напарница. В Наталье все это он почуял с ходу. Теперь оставалось ее сломать, подчинить себе, как это делалось в детдоме с мелкой пацанвой, и превратить в точного и ответственного исполнителя его воли. А заодно — в надежное прикрытие.
Это он умел. Ну а если сюда приложатся и некоторые скромные забавы — тоже неплохо. Особенно в рейсе.
Часть третья
Наташе случалось видеть, как это происходит. Правда, в другой жизни. До суда и всего, что за ним последовало.
В любом застолье наступает момент, когда шумная разношерстная компания, разогретая спиртным и острыми блюдами, внезапно начинает распадаться на мелкие группки. Уже забыт повод, по которому собрались, и разговор сворачивает на далекие от конкретной свадьбы или юбилея вещи. И если поначалу жующие и произносящие тосты похожи на многоголовую гидру, у которой половина голов чужие друг другу, и подчиняются суровому патриархальному ритуалу, — по мере продвижения к фруктам, десерту и кофе все отчетливее проступают лица и характеры.
Но не это было важно. Люди, собравшиеся у Смагиных, занимали ее ровно настолько, насколько сама она становилась объектом их внимания. Оттого поначалу она все время держала в поле зрения Валентина — краем глаза, исподтишка: он то и дело отвлекался от беседы с Сергеем Федоровым, отыскивал ее, где бы она ни была, и приклеивался липучим, неотвязным, как жеваная резинка, взглядом.
До поры до времени на нее постреливал глазками и прокурор Шерех. Она его интересовала, но, к счастью, не сама по себе. Еще до того, как гости расселись за столами, прокурор подозвал к себе Наташу и вполголоса задал пару вопросов, ответов на которые не получил. Это его не удовлетворило. И теперь, как только она появлялась с очередны