– Ни за что! Я хочу есть!
– Можно заказать ужин в номер, если тебе угодно.
– А по этому поводу скажу вот что: по-моему, я уже вышла из того возраста, когда слушаются чужих советов.
– Девочкой ты вела себя точно так же, когда пыталась вывести меня из терпения. Но ты права, Джулия, мы оба уже вышли из этого возраста – и ты и я.
– Если вдуматься, это был единственный выбор, который ты не сделал вместо меня.
– Какой выбор?
– Томас!
– Нет, он был не единственным, а первым, и впоследствии, если помнишь, ты сделала много других.
– А ты всегда стремился контролировать мою жизнь.
– Что ж, этой болезнью страдают многие отцы, однако ты непоследовательна, ведь ты упрекнула меня в том, что я почти всегда отсутствовал.
– Я бы предпочла, чтобы ты отсутствовал, но ты ограничивался тем, что тебя не было со мной!
– Джулия, ты пьяна и слишком громко говоришь, это неприлично.
– Ах, неприлично? А прилично было врываться без предупреждения в ту квартиру в Берлине? Прилично было орать во всю глотку, до смерти напугав бабушку человека, которого я любила, и допытываться у нее, куда мы подевались? Прилично было взломать дверь комнаты, где мы спали, и свернуть Томасу челюсть? Может, это было прилично?
– Ну, скажем, это было чересчур, тут я с тобой согласен.
– Ах, согласен?! А прилично было тащить меня за волосы к машине, которая ждала перед домом? Прилично было провести через зал аэропорта, вцепившись мне в плечо и встряхивая, как тряпичную куклу? Прилично было пристегнуть меня ремнем к креслу, чтобы я не выпрыгнула из самолета в воздухе? Прилично было привезти меня в Нью-Йорк, швырнуть в мою комнату, как преступницу в камеру, и запереть дверь на ключ?
– Знаешь, бывают минуты, когда я говорю себе, что правильно сделал, умерев на прошлой неделе.
– Ой, только не надо опять этих громких слов, я уже сыта ими по горло.
– Нет, это не имеет никакого отношения к твоему блестящему монологу, я думал совсем о другом.
– Интересно о чем?
– О твоем поведении с того момента, как ты увидела портрет, напомнивший Томаса.
Джулия изумленно вытаращила глаза:
– А какая тут связь с твоей смертью?
– Забавно звучит эта фраза, не правда ли? Ответ таков: я невольно, без всякого злого умысла помешал тебе выйти замуж в прошлую субботу, – объявил Энтони Уолш с широкой улыбкой.
– И тебя это так сильно радует?
– То, что тебе пришлось отложить свадьбу? Еще минуту назад меня это искренне огорчало, но теперь – совсем другое дело…
Смущенный поведением этих бурно споривших клиентов, официант вмешался, предложив взять у них заказ. Джулия попросила принести мяса.
– Как прикажете зажарить?
– Лучше всего с кровью! – ответил Энтони Уолш.
– А для месье?
– У вас не найдется для месье свежих батареек? – осведомилась Джулия.
Увидев, что официант лишился дара речи, Энтони Уолш поспешил сказать, что ужинать не будет.
– Одно дело свадьба, – продолжал он, обращаясь к дочери, – и совсем другое, уж ты мне поверь, делить всю свою жизнь с другим человеком. Для этого требуется много любви, много пространства для любви. Эту территорию обустраивают вдвоем, и на ней не должно быть тесно ни одному из вас.
– Да кто ты такой, чтобы судить о моих чувствах к Адаму? Ты же ровно ничего не знаешь о нем.
– Я говорю не об Адаме, а о тебе, о том пространстве, которое ты будешь в силах подарить ему; но если ваши отношения омрачит память о другом человеке, вряд ли вам удаст-ся сделать свою супружескую жизнь такой уж безоблачной.
– О, я вижу, ты кое-что смыслишь в супружеской жизни!
– Твоя мать умерла, Джулия, и я тут ни при чем, хотя ты упорно винишь меня в этом.
– Томас тоже умер, но даже если ты и тут ни при чем, я вечно буду винить тебя в этом. Так что, как видишь, мы с Адамом располагаем неограниченным пространством для жизни.
Энтони Уолш кашлянул, и на его лбу выступили капельки пота.
– Ты потеешь? – удивленно спросила Джулия.
– О, это просто легкая технологическая дисфункция, без которой я бы прекрасно обошелся, – сказал он, аккуратно промокая салфеткой взмокший лоб. – Тебе было всего восемнадцать лет, Джулия, и ты вздумала связать свою жизнь с коммунистом, которого знала всего несколько недель.
– Четыре месяца!
– Значит, шестнадцать недель.
– И он был восточногерманским немцем, но вовсе не коммунистом.
– Ну и слава богу!
– Но вот чего я никогда не забуду, так это причину, по которой я иногда смертельно тебя ненавидела!
– Мы, кажется, решили обходиться без прошедшего времени, ты не забыла? Не бойся, говори со мной в настоящем – даже мертвый, я все еще твой отец… или то, что от него осталось…
Официант принес Джулии заказ. Она попросила наполнить ее бокал. Но Энтони Уолш прикрыл его ладонью:
– Я полагаю, нам еще нужно многое сказать друг другу.
Официант понял и безмолвно удалился.
– Ты жила в Восточном Берлине и несколько месяцев ничего не сообщала о себе. Каким был бы следующий этап твоего путешествия, уж не в Москву ли?
– Как ты меня разыскал?
– По той статейке, которую ты опубликовала в одной западногерманской газете. Нашелся человек, который позаботился сделать для меня копию.
– Кто?
– Уоллес. Вероятно, ища оправдания за то, что у меня за спиной помог тебе уехать из Соединенных Штатов.
– Значит, ты и об этом знал?
– А может, он тоже боялся за тебя и счел, что пора положить конец твоим эскападам, пока ты не угодила в какую-нибудь опасную передрягу.
– Мне ничто не угрожало, я любила Томаса.
– До определенного возраста человек опьяняется любовью к другому, но на самом деле это чаще всего любовь к самому себе. Тебе предстояло учиться на юридическом факультете в Нью-Йорке, ты же все бросила и поехала в Париж, в Школу изобразительных искусств; оказавшись в Париже, ты через какое-то время отправилась в Берлин, втюрилась в первого встречного и, как по мановению волшебной палочки, напрочь забыла о рисовании и решила заделаться журналисткой. Если память мне не изменяет, он ведь тоже мечтал стать журналистом? Странное совпадение, верно?
– А какое тебе было дело до всего этого?
– Это я велел Уоллесу отдать тебе твой паспорт в тот день, когда ты придешь за ним, Джулия, и, пока ты рылась в ящиках моего стола, разыскивая его, я сидел в соседней комнате.
– Не понимаю, зачем все эти ухищрения? Почему не отдать мне его самому?
– Потому что тогда, если помнишь, наши отношения оставляли желать лучшего. И, сделай я это, ты не получила бы такого удовольствия от своей авантюры. Так что, позволив тебе сбежать после бурного скандала со мной, я придал твоему отъезду пикантный привкус мятежа, не правда ли?
– Так, значит, ты совершил это вполне сознательно?
– Я сообщил Уоллесу, где лежат твои документы, а сам действительно сидел рядом, в гостиной; впрочем, может быть, во всей этой истории мною руководило еще и чувство уязвленного самолюбия.
– Уязвленного – у тебя-то?!
– А как быть с Адамом?
– Адам здесь совершенно ни при чем!
– Хочу напомнить, что, если бы я не умер – как ни странно мне самому говорить тебе это, – ты сейчас уже была бы его женой. Ну хорошо, я попытаюсь сформулировать свой вопрос иначе, но сначала попрошу тебя закрыть глаза.
Не понимая, чего добивается отец, Джулия помедлила, но он настаивал, и она выполнила его просьбу.
– Закрой глаза как можно крепче. Мне нужно, чтобы ты почувствовала себя в кромешной тьме.
– Что это еще за фокусы?
– Выполни хоть раз мою просьбу, это займет всего несколько секунд.
Джулия старательно зажмурилась, и ей почудилось, будто она тонет в непроницаемом мраке.
– Теперь нащупай свою вилку и ешь.
Увлекшись этой игрой, она попыталась сделать то, что он просил. Ее рука пошарила по скатерти и наконец наткнулась на искомый предмет. Затем она неуверенным движением попыталась наколоть на вилку кусочек мяса в тарелке и приоткрыла рот, совершенно не представляя, что сейчас там окажется.
– Скажи мне, изменился ли вкус мяса оттого, что ты его не видишь?
– Возможно, – ответила она, не открывая глаз.
– Тогда сделай для меня еще кое-что, но, главное, с закрытыми глазами.
– Говори, – глухо произнесла Джулия.
– Вспомни какое-нибудь счастливое мгновение своей жизни.
И Энтони умолк, пристально вглядываясь в лицо дочери.
Остров музеев… я помню, как мы гуляли по нему вдвоем. Когда ты познакомил меня со своей бабушкой, она прежде всего спросила, чем я занимаюсь. Вести разговор было нелегко: ты переводил ее вопросы на свой скудный английский, я же и вовсе не говорила по-немецки. Тем не менее мне кое-как удалось объяснить ей, что я учусь в Школе изобразительных искусств в Париже. Она улыбнулась, отошла к своему комоду и вынула из него открытку с репродукцией картины Владимира Рацкина, русского художника, которого любила. А потом велела нам идти гулять – грех не воспользоваться таким погожим днем. Ты ничего не рассказал ей о своем необыкновенном приключении у Стены, ни словом не обмолвился об обстоятельствах нашей встречи. И только когда мы уже выходили, она спросила, нашел ли ты Кнаппа. Ты замялся и долго молчал, но по выражению твоего лица нетрудно было догадаться, чем кончились твои поиски. Она просияла и сказала, что счастлива за тебя.
Едва мы вышли на улицу, ты взял меня за руку и потащил за собой; каждый раз, когда я спрашивала, куда мы бежим, ты отвечал: «Скорей, скорей!» Наконец мы перешли по узкому мосту через Шпрее.
Остров музеев… я никогда не видела так много зданий, отданных искусству, в одном и том же месте. Мне казалось, что в твоей стране царила серость, а тут меня ошеломило буйство красок. Ты увлек меня к дверям Altes Museum[7]. Это было огромное квадратное здание, но когда мы в него вошли, то оказались внутри ротонды. Мне ни разу не приходилось встречаться с подобной архитектурой, такой странной, почти невероятной. Ты провел меня в самый центр этой ротонды и велел сделать полный оборот, затем второй, третий; ты заставлял меня вращаться все быстрее и быстрее, пока у меня не закружилась голова. Тогда ты остановил этот безумный вальс, сжал меня в объятиях и сказал: вот это и есть немецкий романтизм – круг, заключенный в квадрат, символ того, что любые различия могут идеально сочетаться друг с другом. А потом ты повел меня в Пергамон