– Ты его распечатал? – спросила она отца, когда тот переступал порог.
– Я никогда не позволял себе читать твою корреспонденцию, – не оборачиваясь, ответил он.
– Но ты его сохранил?
– Оно в твоей комнате – я имею в виду ту комнату, которую ты занимала, когда еще жила дома. Я положил его в ящик твоего письменного стола; мне показалось, что именно там оно и должно тебя ждать.
– А почему ты не сказал мне об этом, когда я вернулась в Нью-Йорк?
– А почему ты выжидала целых шесть месяцев, прежде чем позвонить мне по возвращении в Нью-Йорк, Джулия? Да ты и позвонила-то лишь тогда, когда догадалась, что я заметил тебя в окне той аптеки в Сохо. А может, после стольких лет отсутствия и полного молчания ты хоть немного соскучилась по мне? Если ты думаешь, что в нашем поединке я всегда был в выигрыше, то жестоко ошибаешься.
– Значит, для тебя это было поединком, игрой?
– Не хотелось бы так думать: в детстве ты обожала ломать свои игрушки.
И Энтони положил на кровать Джулии конверт.
– Оставляю его тебе, – добавил он. – Я, конечно, должен был сказать это раньше, но ты лишила меня такой возможности.
– Что это? – спросила Джулия.
– Наши билеты на самолет до Нью-Йорка. Я заказал их у портье сегодня утром, пока ты спала. Как я уже сказал, я предвидел твою реакцию и полагаю, что наше путешествие на этом и закончится. Одевайся и собирай вещи. Встретимся в холле, мне еще нужно оплатить счет.
И Энтони вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Автотрасса была забита машинами, и такси свернуло на улицу Святого Патрика. Но и здесь было не лучше. Шофер предложил выехать на шоссе 720 – оно чуть дальше, зато потом можно срезать по бульвару Рене Левека. Адаму было плевать на маршрут, лишь бы поскорей добраться до места. Водитель вздохнул: его клиент может нервничать сколько влезет, дорога от этого свободней не станет. Они приедут минут через тридцать, а может, и меньше – лишь бы пробиться в город, а там, бог даст, будет полегче. Подумать только, некоторые считают, что таксисты нелюбезны с клиентами… И он прибавил звук в радиоприемнике, чтобы положить конец разговору.
Вдали показалась верхушка башни делового центра Монреаля; значит, и отель уже совсем близко.
Повесив сумку на плечо, Джулия пересекла холл и решительно направилась к стойке портье. Тот бросил дела и поспешил ей навстречу.
– Мадам Уолш! – воскликнул он, раскинув руки. – Месье ожидает вас на улице; лимузин, который мы заказали, чуточку запаздывает, пробки сегодня в городе ужасные!
– Спасибо, – сказала Джулия.
– Я очень огорчен, мадам Уолш, что вы так преждевременно нас покидаете; надеюсь, тому виной не качество обслуживания в нашем отеле? – осведомился он, скорбно глядя на нее.
– Ваши круассаны бесподобны! – соврала Джулия не моргнув глазом. – Только прошу вас, запомните наконец, что я «мадемуазель», а не «мадам»!
Она вышла из отеля и поискала глазами Энтони – он ждал на тротуаре.
– Машина сейчас подойдет, – сказал он. – Ага, вот и она.
Рядом с ними остановился черный «линкольн». Перед тем как выйти и усадить пассажиров, шофер нажал кнопку, поднимавшую задний багажник. Джулия открыла дверцу и села на заднее сиденье. Пока швейцар укладывал в багажник вещи, Энтони обошел машину спереди. Рядом раздался громкий гудок: какое-то такси проехало буквально в нескольких сантиметрах, едва не сбив его с ног.
– Ну что за люди, не смотрят куда идут! – выругался шофер, остановив машину во втором ряду перед отелем «Сен-Поль».
Адам протянул ему несколько долларовых купюр и, не дожидаясь сдачи, бросился к вращающимся дверям. Назвав свое имя портье, он спросил номер комнаты мадемуазель Уолш.
На улице черный лимузин ждал, когда такси, загородившее ему дорогу, соблаговолит отъехать. Однако таксист увлекся пересчетом денег и не думал торопиться.
– Очень сожалею, но месье и мадам Уолш уже покинули отель, – ответила регистраторша.
– Месье и мадам Уолш? – повторил тот, особенно напирая на слово «месье».
Портье поспешил подойти к Адаму.
– Я могу вам чем-нибудь помочь, месье? – проникновенно спросил он.
– Скажите только одно: моя жена действительно провела эту ночь в вашем отеле?
– Ваша жена? – переспросил портье, бросив взгляд на улицу через плечо Адама.
Лимузин все еще не отъехал.
– Мадемуазель Уолш!
– О да… мадемуазель этой ночью была здесь, но она уехала.
– Одна?
– Я не думаю… я не видел, чтобы ее кто-то сопровождал, – ответил портье, совсем сбитый с толку.
Концерт автомобильных гудков перед отелем заставил Адама оглянуться.
– Месье! – окликнул его портье, стараясь отвлечь его внимание от улицы. – Может быть, вам угодно перекусить?
– Ваша служащая сказала мне, что месье и мадам Уолш покинули вашу гостиницу, иными словами, их было двое! Так она была одна или не одна? – упорно допытывался Адам.
– Наша служащая просто ошиблась, – заявил портье, метнув на помощницу яростный взгляд, – это не удивительно, у нас столько клиентов… Месье угодно кофе или, может, чаю?
– Давно она уехала?
Портье снова исподтишка глянул на улицу. Черный лимузин наконец выруливал со стоянки. Проводив его глазами, портье облегченно вздохнул.
– Мне кажется, довольно давно, – ответил он. – У нас превосходные фруктовые соки! Позвольте проводить вас в зал, где завтракают, сегодня вы мой гость!
13
Во время полета они ни слова не сказали друг другу. Джулия упорно смотрела в иллюминатор.
Сидя в самолете, я каждый раз высматривала в гуще облаков твое лицо, пыталась представить себе твои черты в этих туманных, клубившихся в небе завихрениях. Я написала тебе сто писем, и получила сто писем от тебя по два за каждую неделю. Мы поклялись друг другу встретиться снова, как только я найду для этого средства. В перерывах между занятиями я работала, чтобы накопить денег и когда-нибудь вырваться к тебе. Я служила официанткой в ресторанах, билетершей в кино, даже раздавала рекламные проспекты, и все мои усилия преследовали одну-единственную цель – в одно прекрасное утро прилететь в Берлин, в тот самый аэропорт, где ты будешь меня ждать.
Сколько ночей я засыпала, вспоминая о том, как мы смеялись, гуляя по улицам серого города! Твоя бабушка иногда говорила мне, когда ты уходил, что не годится так неистово верить в нашу любовь. Что она долго не продлится. Что слишком многое разделяет нас – меня, девушку с Запада, и тебя, парня с Востока. Но всякий раз, как ты возвращался и обнимал меня, я глядела на нее из-за твоего плеча и улыбалась ей в святой уверенности, что она ошибается. Когда отец силой усадил меня в машину, которая ждала под окнами, я выкрикивала твое имя, я хотела, чтобы ты меня услышал. И в тот вечер, когда в новостных передачах объявили о «несчастном случае» в Кабуле, где погибли четверо журналистов, в том числе один немец, я сразу почувствовала, что речь идет о тебе, и у меня кровь застыла в жилах. Я потеряла сознание прямо в ресторане, за старенькой деревянной стойкой, где в ту минуту протирала бокалы. Диктор сообщил, что ваша машина подорвалась на мине, оставленной советскими войсками. Судьба как будто решила снова поймать тебя в свои сети, не дать насладиться свободой. Газеты не входили в подробности этой истории – четыре жертвы, и всё, этой информации миру было вполне достаточно, а все остальное – имена погибших, их жизни, близкие, которых они навсегда покинули, – уже не имело значения. Но я знала, знала, что тем немцем был ты. И мне понадобилось целых два дня, чтобы разыскать Кнаппа, два дня, в течение которых я и крошки не смогла проглотить.
А потом он сам наконец позвонил мне, и по звуку его голоса я сразу поняла: он лишился друга, а я – любимого. Своего лучшего друга, твердил он. Кнапп винил себя в том, что помог тебе стать репортером, а я, сама умирая от горя, утешала его как могла – рассказывала, как ты казнил себя за то, что не сумел найти нужных слов благодарности. И тогда мы с Кнаппом стали говорить о тебе, чтобы ты не покинул нас окончательно и бесповоротно. Это он рассказал мне, что тела погибших так и не были опознаны. По словам одного из свидетелей, когда мина взорвалась, ваш грузовик буквально разлетелся на куски. Шоссе на десятки метров вокруг было усеяно обломками железа, а в центре зияла гигантская яма, где только и было, что обгоревший, изуродованный каркас машины – свидетельство бессмысленной людской жестокости. Кнапп простить себе не мог, что послал тебя туда, в Афганистан. Необходимо было срочно заменить кого-то, кто не смог поехать, – объяснял он, рыдая. Если бы ты не оказался рядом с ним тогда!.. Но я-то понимала, что в тот момент он подарил то, чего ты хотел больше всего на свете. «Как мне жаль, как жаль!» – всхлипывая, твердил Кнапп, а я, застыв в своем горе, не пролила ни слезинки. Я так и не смогла повесить трубку, Томас, я просто уронила ее на стойку, развязала фартук и вышла на улицу. И долго шла, сама не зная куда. А город вокруг меня жил своей обычной жизнью, как будто ничего не случилось.
Да и кого тут интересовало, что в то утро в предместье Кабула репортер по имени Томас погиб, подорвавшись на мине?! Кого бы это опечалило?! Кто мог понять, что я тебя больше не увижу, что мой мир никогда уже не будет прежним?!
Я уже говорила тебе, что целых два дня не могла есть. Впрочем, это не имеет значения. Я могла бы повторить это еще десять раз, лишь бы продолжать говорить с тобой о себе, лишь бы услышать, как ты говоришь со мной о себе. На углу какой-то улицы я потеряла сознание.
Знаешь ли ты, что благодаря тебе я познакомилась со Стенли, который стал моим лучшим другом с той самой минуты, как мы с ним встретились? Он вышел из соседней палаты и с потерянным видом побрел по длинному больничному коридору. Моя дверь была приоткрыта, он остановился, заглянул в мою палату и улыбнулся мне. Ни один клоун в мире не смог бы изобразить на своем лице такую скорбную улыбку. У него дрожали губы. Внезапно он прошептал те два слова, которые я запрещала себе произносить, но ему – ему, кого я еще не знала, – я могла бы поведать свое горе. Ведь поведать самое сокровенное незнакомцу – совсем не то, что близкому человеку, это всего лишь минутная слабость, которую легко стереть из памяти именно потому, что ее услышали посторонние. «Он умер», – сказал Стенли, и я ему ответила: «Да, он умер». Он говорил о своем друге, а я – о тебе. Вот так мы со Стенли и познакомились, в тот день, когда оба потеряли тех, кого любили. Эдвард умер от СПИДа, а ты – от той чумы, которая продолжает косить людей по всему свету. Он присел в ногах моей постели и спросил, удалось ли мне поплакать, а когда я ответила «нет», признался, что и он тоже не может. Он протянул мне руку, я крепко сжала ее, и вот тут-то и брызнули из глаз наших первые слезы, и их поток унес тебя безнадежно далеко от меня, а Эдварда – от Стенли.