– О чем ты?
– Ты прекрасно знаешь о чем. Ты намерена ему ответить?
– Спустя двадцать лет? Тебе не кажется, что уже поздновато?
– А кому ты задаешь этот вопрос, себе или мне?
– Нынче Томас наверняка женат и имеет детей. Какое я имею право вторгаться в его жизнь?
– Мальчика, девочку или, может, близнецов?
– Что-о-о?
– Я просто интересуюсь, позволяют ли твои провидческие способности узнать, из кого состоит его очаровательная семейка. Так кто же там – мальчик или девочка?
– Что ты несешь?
– Еще утром ты считала его мертвым, а теперь, кажется, сильно перебираешь, рисуя себе картины его жизни.
– Господи боже мой, да ведь с тех пор двадцать лет прошло, а не шесть месяцев!
– Ну, во-первых, не двадцать, а семнадцать. Достаточно много, чтобы успеть развестись, и не один раз, если только он вообще не сменил ориентацию, подобно твоему дружку-антиквару, как его там, Стенли, что ли? Да, верно, Стенли!
– И у тебя еще хватает духа шутить в такой ситуации?!
– О, юмор – замечательный способ сладить с действительностью, когда она обрушивается вам на голову; уж и не помню, кто это сказал, но это чистая правда. Так я все же настаиваю на своем вопросе: ты что-нибудь решила?
– Мне нечего решать, слишком поздно, сколько раз еще мне это повторить, чтоб ты понял? И вообще, ты-то ведь должен радоваться, не правда ли?
– Слишком поздно бывает только тогда, когда ситуация уже необратима. Например, слишком поздно, чтобы сказать твоей матери все, что я собирался, но не успел сказать; а ведь я так хотел, чтобы она написала мне, пока не лишилась рассудка! Что касается нас с тобой, это «слишком поздно» настанет только в субботу, когда я погасну, как обыкновенная игрушка, в которой сели батарейки. Но если Томас жив, то должен сказать тебе, как ни жаль, что еще не слишком поздно. И если вспомнишь тот миг, когда ты увидела портрет, и подумаешь, что привело нас сюда нынче утром, то не будешь хвататься за этот предлог – слишком поздно. Лучше подыщи себе другое оправдание.
– Скажи, чего ты на самом деле добиваешься?
– Да ровно ничего. Зато ты, может быть, добиваешься своего Томаса, разве что…
– Разве что?
– Нет, ничего, извини меня, я все говорю, говорю… Боюсь, что ты права.
– Надо же, я впервые слышу от тебя, что хоть в чем-то права, только интересно узнать, в чем именно.
– Не стоит, уверяю тебя. Гораздо легче продолжать хныкать, сетовать на судьбу, гадать о том, что могло бы быть, но не случилось. Да я наизусть знаю все эти избитые бредни, типа «злой рок решил иначе, ничего не поделаешь», не говоря уж о том, что напрашивается в первую очередь: «Это все мой отец виноват, это он исковеркал мою жизнь!» В общем-то, жизнь-драма – такой же способ существования, как любой другой.
– Ну ты меня и напугал! А я уж было поверила, что ты принимаешь меня всерьез!
– О нет, это тебе не грозит – если учесть, как ты себя ведешь.
– И еще одно: даже если бы я умирала от желания написать Томасу, даже если бы мне удалось раскопать где-нибудь его адрес и послать ответ семнадцать лет спустя, я никогда бы не обошлась так гнусно с Адамом. Тебе не кажется, что за эту неделю на его долю и без того выпало слишком много лжи?
– Разумеется! – ответил Энтони с едкой иронией.
– Не понимаю твоего тона?
– Ты поступила совершенно правильно. Лгать, умалчивая, гораздо милосерднее и куда более честно. Кроме того, это даст вам возможность кое-что разделить между собой. Он будет не единственным, кому ты солжешь.
– Можно узнать, о ком же ты?
– Да о тебе самой! Каждый вечер, когда ты будешь ложиться с ним в постель, ты хоть на мгновение вспомнишь о своем друге с Востока, и пусть немного, но солжешь; каждый раз, как почувствуешь хотя бы крошечное сожаление о несбывшемся, ты опять-таки солжешь; каждый раз, спросив себя, не стоило ли все-таки вернуться в Берлин, чтобы разобраться во всем, ты снова солжешь. Погоди-ка, дай сосчитать, я ведь всегда отличался математическими способностями: возьмем три маленьких лжи в неделю, два жгучих воспоминания и три сравнения Томаса с Адамом – это нам даст… три плюс два плюс три, да помножить на пятьдесят две недели, да еще на тридцать лет супружеской жизни – да-да, на тридцать, может, я чересчур оптимистичен, но пусть будет тридцать… Итого, двенадцать тысяч четыреста восемьдесят случаев лжи. Недурственно для такой дружной супружеской пары!
– Я вижу, ты очень доволен собой! – заключила Джулия, с саркастической усмешкой аплодируя отцу.
– А как ты думаешь, разве жить с кем-то, не будучи уверенным в собственных чувствах, – это не ложь, не предательство? Ты хоть представляешь себе, во что превращается совместная жизнь, когда один из супругов попросту существует рядом как сосед, как чужой?!
– А ты, я вижу, очень хорошо представляешь?
– Твоя мать последние три года своей жизни называла меня «мистер», а когда я входил к ней в спальню, указывала мне дорогу в туалет, воображая, что пришел водопроводчик. Может, одолжишь мне свои карандаши, чтобы я нарисовал картину такой жизни?
– Ты правду говоришь? Мама действительно называла тебя «мистер»?
– Это в так называемые «хорошие» дни, а в плохие она звонила в полицию, объявляя, что к ней в дом проник незнакомец.
– И тебе действительно хотелось, чтобы она тебе написала до того как?..
– Не бойся называть вещи своими именами. До того как она потеряла рассудок? До того как окончательно впала в безумие? Я отвечаю: да, хотелось, но мы сейчас говорим не о твоей матери.
И Энтони устремил на дочь пристальный взгляд.
– Ну как мед – вкусный?
– Да, – ответила Джулия, хрустя сухариком.
– Немного гуще, чем обычно, правда?
– Верно, немного гуще.
– Пчелы, наверное, обленились после того, как ты покинула этот дом.
– Вполне возможно, – с улыбкой ответила она. – Ты желаешь побеседовать о пчелах?
– Почему бы и нет?
– Тебе ее очень не хватало?
– Конечно, что за вопрос!
– А когда ты прыгнул обеими ногами в водосток, ты сделал это ради мамы?
Энтони порылся во внутреннем кармане пиджака, извлек из него конвертик и пустил его по столу в сторону Джулии.
– Что это?
– Два билета до Берлина с пересадкой в Париже – прямых рейсов в Германию до сих пор нет. Вылет в семнадцать часов, ты можешь отправиться туда одна, со мной или не отправляться вовсе – в общем, решай сама. Это тоже что-то новенькое, не так ли?
– Почему ты это делаешь?
– А куда ты подевала тот клочок бумаги?
– Какой клочок?
– Записку Томаса, которую ты всегда носила с собой, – она как по волшебству появлялась на свет божий всякий раз, когда ты опорожняла карманы; эта смятая бумажка всегда напоминала мне о том, какое зло я тебе причинил.
– Я ее потеряла.
– А что в ней было? Хотя нет, не отвечай, любовь всегда выражается до ужаса банально. Ты действительно ее потеряла?
– Да, я ведь сказала!
– Я тебе не верю, такие вещи никогда не исчезают бесследно. В один прекрасный день они появляются снова, из самой глубины сердца. Ладно, иди, собирай сумку.
Энтони встал и вышел из кухни. На пороге он обернулся:
– Поторопись, тебе не нужно заходить домой: если понадобятся какие-то вещи, мы их купим там, на месте. Времени у нас мало, я жду тебя на улице, машина уже заказана. Слушай, я вот говорю это, и у меня какое-то странное ощущение дежавю, или, может, я ошибаюсь?
И Джулия услышала шаги отца, отдающие-ся гулким эхом в холле.
Она закрыла лицо руками и тяжело вздохнула. В щелку между пальцами она видела баночку меда на столе. Нет, ей нужно лететь в Берлин не столько для того, чтобы отыскать Томаса, сколько для того, чтобы продлить свое путешествие с отцом. И она дала себе самую что ни есть искреннюю клятву, что это не будет ни предлогом, ни извинением и что когда-нибудь Адам все обязательно поймет.
Джулия вернулась к себе в комнату, и в тот момент, когда она поднимала с пола сумку, ее взгляд упал на этажерку с книгами. Из их ровного ряда высовывался учебник по истории в темно-красной обложке. Поколебавшись, она достала его, вытряхнула спрятанный между страницами голубой конверт и положила в сумку. Потом затворила окно и вышла из комнаты.
Энтони и Джулия успели в аэропорт до окончания регистрации. Стюардесса вручила им посадочные талоны и сказала, что нужно спешить: времени осталось в обрез и она не гарантирует, что посадка не закончится, когда они доберутся до своего терминала.
– О, с моей ногой это безнадежно! – объявил Энтони, жалобно глядя на нее.
– Вам трудно передвигаться, сэр? – забеспокоилась молодая женщина.
– В моем возрасте, мисс, это довольно обычное явление, – гордо ответил он, одновременно предъявляя ей свидетельство о наличии кардиостимулятора.
– Подождите здесь, – сказала стюардесса, включая свой телефон.
Через несколько секунд электрокар уже вез их к посадке на парижский рейс. В сопровождении агента авиакомпании контроль безопасности на сей раз прошел гладко.
– У тебя опять сбой? – спросила Джулия, пока электрокар на полной скорости мчал их по длинным проходам аэропорта.
– Молчи ты, ради бога, – шепнул в ответ Энтони, – а не то нас засекут. Моя нога в полном порядке.
И он продолжал увлеченно беседовать с водителем, как будто его ужасно интересовала жизнь этого парня. Десять минут спустя Энтони и его дочь сели в самолет первыми.
Пока две стюардессы помогали Энтони устроиться в кресле (одна подкладывала ему подушечки под спину, вторая предлагала плед), Джулия вернулась к выходу из самолета и сказала стюарду, что ей надо сделать еще один звонок. Ее отец уже на борту, а сама она вернется через несколько минут. Остановившись на трапе, она включила мобильник.
– Ну, как проходят загадочные канадские странствия? – спросил Стенли, взяв трубку.
– Я сейчас в аэропорту.
– Уже возвращаешься?
– Наоборот, улетаю.
– Постой-ка, дорогая, неужели я прохлопал какой-то этап твоего приключения?