минать обстоятельства собственной смерти. В конечном счете нужно признать, что временные рамки данного устройства – неизбежное, но необходимое зло. И не только для родных покойного.
– Я понимаю, – подавленно ответила Джулия.
– Сомневаюсь. Поверь мне, эта ситуация выглядит странной не только в твоих глазах, она сбивает с толку и меня самого, притом чем дальше, тем больше. Какой у нас сегодня день?
– Среда.
– Значит, осталось три дня; ты только представь себе, каково это – слышать у себя внутри тиканье секундной стрелки, которая отсчитывает последние мгновения. А тебе сообщили, как я?..
– Остановка сердца, когда ты затормозил у светофора на красный свет.
– Слава богу, что был не зеленый, а то я вдобавок еще и разбился бы всмятку.
– Светофор переключился на зеленый…
– Черт возьми!
– …но никакого ДТП не случилось, если это может тебя утешить.
– Честно говоря, меня это совершенно не утешает. Я сильно страдал?
– Нет, меня заверили, что все произошло мгновенно.
– Да-да, они всегда это говорят, чтобы облегчить горе родственников. Впрочем, все ушло в прошлое и уже не имеет никакого значения. Кто вспоминает, отчего и как умерли близкие люди?! Спасибо, если не забудут, как они жили!
– Может, сменим тему? – умоляюще попросила Джулия.
– Как хочешь, просто мне показалось довольно забавным побеседовать с кем-нибудь о собственной кончине.
– Этот «кто-нибудь» – твоя дочь, и ей кажется, что все это тебя не слишком-то веселит.
– О, пожалуйста, не надо, сейчас неподходящее время для выяснения истины.
Часом позже машина уже ехала по голландской территории, и Германия была совсем рядом, в семидесяти километрах.
– Н-да, все-таки здорово они придумали, – заметил Энтони, – никаких границ, чувствуешь себя почти свободным. Если ты была так счастлива в Париже, то зачем уехала?
– Как-то так, экспромтом, посреди ночи; я думала, это займет всего несколько дней. Сначала речь шла о простой прогулке с приятелями.
– Ты давно их знала?
– Минут десять.
– Ну ясно! И чем же занимались эти твои «давние» приятели?
– Студенты, как и я, только они учились в Сорбонне.
– Понимаю, но при чем здесь Германия? Разве не веселей было бы съездить в Испанию или в Италию?
– Предчувствие революции. Антуан и Матиас предчувствовали падение Стены. Может быть, это было не вполне осознанно, но мы знали, что там происходит что-то важное, и хотели увидеть все своими глазами.
– Что же это я упустил в твоем воспитании, если тебя вдруг потянуло на революцию? – воскликнул Энтони, хлопнув себя по коленям.
– Не вини себя – это, наверное, единственное благое дело, которое тебе реально удалось.
– Ну, с какой стороны посмотреть! – пробурчал Энтони и снова отвернулся к окну.
– А почему ты задаешь мне все эти вопросы именно сейчас?
– Вероятно, потому, что ты меня ни о чем не спрашиваешь. Я любил Париж за то, что именно там впервые поцеловал твою мать. И признаюсь, добиться этого было не очень-то легко.
– Не уверена, что мне хочется знать все подробности.
– Ах, как же она была хороша! Нам было по двадцать пять лет.
– Но каким образом ты попал в Париж – ты же говорил, что в молодости был довольно беден?
– Я проходил военную службу в Европе, в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, на одной из военных баз.
– Где именно?
– В Берлине! И от этого времени у меня остались не очень-то приятные воспоминания.
Энтони снова взглянул на мелькающий за окном пейзаж.
– Не трудись смотреть на мое отражение в стекле, вспомни, что я сижу рядом с тобой, – сказала Джулия.
– Тогда советую тебе поставить правильно зеркальце заднего вида, чтобы видеть, кто едет за тобой, если вздумаешь обогнать грузовик впереди.
– Значит, там ты и встретился с мамой?
– Нет, мы познакомились во Франции. Когда меня демобилизовали, я сел в поезд и поехал в Париж. Я мечтал увидеть Эйфелеву башню, перед тем как вернуться на родину.
– И ты сразу же в нее влюбился?
– Она совсем недурна, хотя не идет ни в какое сравнение с нашими небоскребами.
– Я говорю о маме.
– Она танцевала в одном известном кабаре. Мы с ней составляли классическую пару – американский солдатик, отягощенный ирландской наследственностью, и танцовщица родом из той же страны.
– Неужели мама была танцовщицей?
– «Bluebell Girl»! Эта труппа давала потрясающие представления в «Лидо» на Елисейских Полях. Один приятель раздобыл нам билеты. Твоя мать была солисткой этого ревю. Видела бы ты, как она била чечетку! Можешь мне поверить, она вполне могла бы соперничать с Джинджер Роджерс.
– Почему она никогда об этом не рассказывала?
– В нашей семье никто не отличается болтливостью – по крайней мере, хоть эту черту характера ты от нас унаследовала.
– И как же ты ее соблазнил?
– По-моему, ты заявила, что не хочешь знать подробности? Но если ты немного сбавишь скорость, я, так и быть, расскажу.
– Я веду не так уж быстро! – ответила Джулия, покосившись на спидометр, стрелка которого то и дело подбегала к цифре сто сорок.
– Это как посмотреть! Я привык к нашим автострадам, где можно ехать не спеша и любоваться пейзажем. Но если ты будешь так гнать, тебе понадобится разводной ключ, чтобы отцепить мои пальцы от дверной ручки.
Джулия сняла ногу с акселератора, и Энтони вздохнул с явным облегчением.
– Я сидел за столиком у сцены. Они давали представления десять вечеров подряд; я не пропустил ни одного, включая воскресное, когда девушки выступали еще и в дневное время. Я совал билетерше щедрые чаевые, чтобы она всегда сажала меня на одно и то же место.
Джулия выключила радио.
– Я в последний раз прошу тебя повернуть зеркальце и смотреть на дорогу! – приказал Энтони.
Джулия беспрекословно подчинилась.
– На шестой день твоя мать наконец меня заметила. Потом она клялась, что засекла меня уже на четвертом представлении, но я абсолютно уверен, что это было шестое. Во всяком случае, я констатировал, что она то и дело поглядывает в мою сторону во время спектакля. Не хочу хвастаться, но один раз она даже чуть не оступилась, заглядевшись на меня. Правда, сама она твердила, что эта неприятность никак не была связана с моим присутствием. Твоя мать упрямо отрицала очевидное, это у нее был особый род кокетства. Тогда я стал каждый вечер посылать ей цветы в грим-уборную, чтобы их вручали после представления; это были одинаковые букеты из небольших роз старинного сорта, притом без указания отправителя.
– Почему?
– Не прерывай меня, сейчас сама поймешь. На последнем представлении я дождался ее за кулисами. И у меня в петлице была белая роза.
– Никогда в жизни не поверю, что ты оказался способен на такое! – воскликнула Джулия, захлебнувшись от смеха.
Энтони отвернулся к окну и замолчал.
– А что потом? – настаивала Джулия.
– Конец истории!
– Почему конец?
– Ты надо мной насмехаешься, и я отказываюсь продолжать!
– Но я вовсе не думала над тобой насмехаться!
– А что же означало твое дурацкое хихиканье?
– Совсем обратное – я смеялась потому, что при всем желании не могу представить тебя в образе юного романтического влюбленного.
– Останови машину на ближайшей заправке, дальше я пойду пешком! – обиженно заявил Энтони, скрестив руки на груди.
– Нет, рассказывай, а не то я опять прибавлю скорость!
– Твоя мать уже привыкла к тому, что в конце коридора ее ждут поклонники; к тому же охранник всегда сопровождал танцовщиц до автобуса, отвозившего их в отель. Я стоял у них на дороге, и он велел мне посторониться, на мой взгляд, слишком уж хамским тоном. Тогда я пустил в ход кулаки.
Джулия вдруг разразилась неудержимым хохотом.
– Прекрасно! – разъяренно сказал Энтони. – Раз так, больше ты не услышишь от меня ни слова.
– Умоляю, папа, не обижайся, – сказала Джулия, все еще содрогаясь от смеха. – Прости, я не смогла сдержаться.
Энтони повернулся и пристально посмотрел на дочь:
– На сей раз мне не чудится, ты действительно назвала меня папой?
– Может быть, – ответила Джулия, вытирая глаза. – Ну, рассказывай дальше.
– Только имей в виду, Джулия, если я замечу хотя бы намек на улыбку, все будет кончено. Обещаешь?
– Клянусь! – торжественно пообещала Джулия, подняв правую руку.
– Твоя мать вмешалась в драку, оттащила меня подальше и попросила шофера автобуса подождать ее. Потом стала у меня допытываться, почему я сажусь за один и тот же столик на каждом представлении. Похоже, в ту минуту она еще не заметила белую розу у меня в петлице, и я ей ее преподнес. Когда до нее дошло, что это я присылал ей букеты каждый вечер, она просто онемела от удивления, и я воспользовался этим, чтобы ответить на ее вопрос.
– И что же ты ей сказал?
– Что приходил затем, чтобы сделать ей предложение.
Джулия изумленно обернулась к отцу, но он тут же велел ей смотреть на дорогу.
– Твоя мама начала смеяться, а смех у нее был звонкий, точно такой, как у тебя, когда ты насмехаешься надо мной. Но вдруг она поняла, что я жду от нее ответа, махнула шоферу, чтобы тот уезжал, а мне предложила для начала пригласить ее поужинать. Мы дошли пешком до какого-то большого кафе на Елисейских Полях. Честно тебе скажу, шествуя рядом с ней по самой красивой улице в мире, я был преисполнен гордости. Мы проговорили целый вечер, но к концу ужина мне вдруг стало ясно, что я попал в жуткую ситуацию и что все мои надежды сейчас лопнут, как мыльный пузырь.
– После того как ты ей сделал предложение вот так, с бухты-барахты, не представляю себе, что можно было отмочить хуже этого.
– Я просто сгорал от стыда – мне нечем было заплатить по счету. Тщетно я украдкой обшаривал карманы, там не нашлось ни гроша. Ведь я ухнул все свои сбережения, собранные во время службы, на билеты в «Лидо» и на букеты цветов.
– И как же ты из этого выпутался?
– Я уже в седьмой раз заказал кофе, и тут твоя мать вышла, чтобы «попудрить нос». Я подозвал официанта, решив признаться ему, что у меня нет денег, и уже приготовился умолять его не устраивать скандала, предложить в залог свои часы и документы, обещать, что я оплачу счет, как только смогу, не позже конца недели. Но вместо счета он протянул мне подносик, на котором лежала записка от твоей матери.