– И что же там было написано?
Энтони раскрыл свой бумажник, вынул оттуда пожелтевший клочок бумаги, развернул его и прочел ровным голосом:
– «Я никогда не умела прощаться и уверена, что вы тоже. Спасибо за чудесный вечер, я больше всего на свете люблю старинные розы. С конца февраля мы выступаем в Манчестере, и я буду рада увидеть вас в зале. Если придете, я позволю вам пригласить меня на ужин». Вот, смотри, – заключил Энтони, показывая листочек Джулии, – это подписано ее именем.
– Потрясающе! – восхищенно вздохнула Джулия. – Почему она так поступила?
– Потому что твоя мать сразу догадалась, в какую передрягу я попал.
– Как это?
– Сама подумай: если парень пьет седьмую чашку кофе в два часа ночи, когда в кафе уже гасят свет, и при этом упорно молчит…
– Так ты поехал в Манчестер?
– Ну, для начала мне пришлось повкалывать, чтобы привести в порядок свои финансы. Я брался за любую работу, какая подворачивалась. В пять утра приезжал на Центральный рынок разгружать ящики с овощами и фруктами, сразу после этого мчался в кафе и обслуживал столики. В полдень менял фартук официанта на халат приказчика в бакалее. Я сбросил пять кило, но заработал вполне достаточно, чтобы поехать в Англию, купить билет в театр, где танцевала твоя мать, а главное, оплатить ужин, достойный этого названия. Мне удалось выиграть этот безнадежный раунд и сесть в первый ряд. Едва занавес раздвинулся, как она мне улыбнулась.
После представления мы вошли в какой-то старый паб. Я был вконец измочален. Стыдно даже вспомнить: я уснул прямо в зале, и знаю, что твоя мама это заметила. В тот вечер, сидя за столом, мы почти не говорили. Мы обменивались не словами, а умолчаниями, но в тот миг, когда я сделал знак официанту, чтобы он принес счет, твоя мать пристально взглянула на меня и произнесла только одно слово: «Да». Я тоже взглянул на нее, не понимая, в чем дело, и она повторила это «да» таким ясным, таким звонким голосом, что он до сих пор звучит у меня в ушах. «Да, я выйду за вас замуж». Ревю шло в Манчестере целых два месяца. Потом твоя мать попрощалась с труппой, и мы сели на пароход, чтобы ехать ко мне домой. Прибыв в Америку, мы поженились. На свадьбе кроме священника присутствовали только двое свидетелей, найденных прямо тут же, в церкви. Никто из наших родственников не соблаговолил явиться. Мой отец так никогда и не простил мне женитьбу на танцовщице.
И Энтони бережно уложил на место ветхую записочку.
– Смотри-ка, вот оно где нашлось, мое свидетельство на кардиостимулятор! Какой же я болван! Вместо того чтобы положить его в паспорт, взял и по-дурацки сунул в бумажник!
Джулия кивнула, но на ее лице читалось сомнение.
– Эта поездка в Берлин… ты ее придумал, чтобы продлить наше с тобой путешествие?
– Неужели ты так плохо меня знаешь, если задаешь такой вопрос?
– А как же эта арендованная машина и твое якобы затерянное свидетельство – ты ведь все это подстроил, чтобы мы вместе проделали этот путь?
– Ну… даже если и подстроил, разве это была такая уж плохая мысль?
Надпись на дорожном щите возвестила, что они въехали в Германию. Помрачневшая Джулия вернула зеркало заднего вида в прежнее положение.
– Что с тобой, почему ты замолчала? – спросил Энтони.
– Накануне того дня, когда ты ворвался в нашу комнату и избил Томаса, мы решили пожениться. Но этого не произошло, потому что мой отец даже мысли не допускал, что я могу выйти замуж за человека, не принадлежащего к его кругу.
Энтони отвернулся к окну.
15
После пересечения немецкой границы Энтони и Джулия не обменялись ни единым словом. Время от времени Джулия включала радио погромче, а Энтони тотчас убавлял звук. Неподалеку начинался сосновый лес. На опушке стоял ряд бетонных блоков, преграждавших путь к давно заброшенному ответвлению дороги. Джулия еще издали узнала мрачные силуэты строений пограничной зоны Мариенборна, оставленные там как памятник ушедшей эпохе.
– Каким же образом вы тогда пересекли границу? – спросил Энтони, разглядывая ветхие смотровые вышки, торчавшие справа.
– Самым что ни на есть нахальным. Один из друзей, с которыми я ехала, был сыном дипломата; он заявил, что его отец работает в Западном Берлине и что мы, его родственники, едем к нему в гости.
Энтони рассмеялся.
– Что касается тебя, это было особенно правдоподобно.
Он сжал руками колени и добавил:
– Я очень огорчен, что мне не пришло в голову отдать тебе это письмо раньше.
– Ты правду говоришь?
– Даже не знаю… во всяком случае, когда я тебе рассказал о нем, у меня сразу полегчало на душе. Ты не могла бы где-нибудь остановиться, когда это будет возможно?
– Зачем?
– Тебе не мешает отдохнуть, а мне хочется размять ноги.
Судя по указателю на дорожном щите, впереди, в десяти километрах, находилась автостанция. Джулия обещала отцу сделать там остановку.
– А почему вы с мамой уехали в Монреаль?
– У нас осталось совсем мало денег – вернее, у меня их и не было, а скромные сбережения твоей матери быстро растаяли. Жизнь в Нью-Йорке становилась все труднее. Но знаешь, мы были там счастливы. Мне даже кажется, что это были самые прекрасные годы нашего брака.
– И ты этим гордишься, не так ли? – с мягкой горечью спросила Джулия.
– Чем именно?
– Тем, что начал жизнь без гроша в кармане и так преуспел.
– А ты разве не гордишься? Не гордишься своим бесстрашием? Не испытываешь удовлетворения при виде малыша, который играет плюшевой зверюшкой, родившейся в твоем воображении? Или когда ходишь по торговому центру и вдруг обнаруживаешь на афише кинотеатра придуманный тобой мультфильм?
– Мне хватает того, что я просто счастлива, это уже немало.
Машина свернула к стоянке. Джулия притормозила возле тротуара, окаймлявшего просторный газон. Энтони открыл дверцу и перед тем, как выйти, смерил дочь взглядом.
– Ты беня бесишь, Джулия! – сказал он, удаляясь.
Она выключила зажигание и уронила голову на руль.
– Господи, что я здесь делаю?!
Энтони пересек детскую площадку и вошел на станцию обслуживания. Несколько минут спустя он вышел, неся большой пакет с едой, распахнул дверцу машины и выложил свои покупки на сиденье.
– Это я купил для тебя, ты должна подкрепиться. Только сначала иди умойся и освежись, а я постерегу машину.
Джулия подчинилась. Она обогнула качели, песочницу и вошла в помещение станции. Когда она вернулась, Энтони лежал в желобе детской горки, устремив глаза в небо.
– Ты в порядке? – с беспокойством спросила она.
– Как ты думаешь, я сейчас там, на небесах?
Растерявшись от этого вопроса, Джулия села на траву рядом с отцом. И в свою очередь подняла голову:
– Понятия не имею. Я очень долго искала Томаса в этих облаках. И была абсолютно уверена, что вижу среди них его лицо. А он в это время был жив.
– Твоя мать не верила в Бога, а я верил. Так как ты думаешь, я все же попал в рай или нет?
– Извини, но я не могу ответить на этот вопрос, мне никак не удается…
– Не удается поверить в Бога?
– Не удается поверить, что ты здесь, рядом со мной, и что я с тобой говорю, тогда как…
– Тогда как я мертв! Я уже говорил тебе: научись не бояться слов. Ведь слова, в особенности точные, очень важны. Например, если бы ты сказала мне прямо в лицо: «Папа, ты мерзавец и дурак, ты никогда ни черта не понимал в моей жизни, ты отъявленный эгоист, решивший уподобить мое существование своему собственному, ты такой же отец, как и большинство других, и поступал, как они, убеждая себя, что все делаешь для моего блага, хотя думал только о своем», может быть, я тебя и услышал бы. И мы не потеряли бы столько времени понапрасну, а были бы друзьями. Признайся – ведь было бы здорово, если бы мы с тобой дружили!
Джулия промолчала.
– Вот, к примеру, очень точные слова: если уж мне не удалось стать для тебя хорошим отцом, я бы хотел быть тебе другом.
– Нам пора ехать дальше, – сказала Джулия дрогнувшим голосом.
– Нет, давай подождем еще немного; мне кажется, мои запасы энергии не слишком соответствуют обещаниям изготовителей; боюсь, что, если я и дальше буду так же щедро ее растрачивать, наше путешествие продлится меньше, чем хотелось бы.
– Ладно, у нас еще полно времени. Берлин уже недалеко, и вообще, после двадцати потерянных лет еще несколько часов уже не имеют значения.
– Семнадцать лет, Джулия, а не двадцать.
– Ну и что это меняет?
– Три года жизни – это много. Поверь мне, я знаю, что говорю.
Отец и дочь остались лежать – она на траве, он в желобе горки, – не шевелясь, подложив руки под голову и неотрывно глядя в небо.
Прошел час, Джулия задремала. Энтони глядел на спящую дочь. Ее сон казался спокойным, и лишь временами, когда ветер взметал ей волосы и они падали на лицо, она недовольно морщилась. Тогда Энтони осторожно протягивал руку и бережно отводил с ее лба мешавшую прядь. Когда Джулия открыла глаза, небо уже темнело, близился вечер. Энтони рядом не было. Джулия огляделась, ища взглядом отца, и заметила его в машине, на переднем сиденье. Надев туфли – странно, она совершенно не помнила, когда сняла их, – она побежала к стоянке.
– Я долго спала? – спросила она, отъезжая.
– Часа два, а может, и больше. Я не обратил внимания.
– А ты что делал?
– Ждал.
Машина выехала со стоянки и помчалась по шоссе. Потсдам был теперь всего в восьмидесяти километрах.
– Мы приедем уже затемно, – сказала Джулия. – И я понятия не имею, где искать следы Томаса. Больше того, не знаю, по-прежнему ли он живет здесь. В общем-то, ты и правда втравил меня в настоящую авантюру… Ну кто сказал, что он обязательно должен быть в Берлине?
– Да, верно, это лишь одна из гипотез, особенно если учесть возросшие цены на жилье, женитьбу, появление на свет тройняшек и родню жены, которая переселилась вместе с ними в какую-нибудь крепкую деревенскую хоромину.