Энтони кашлянул:
– А ты уверена, что оно находилось не на другой стороне улицы? Я вижу там маленькое бистро, которое вполне соответствует твоему описанию.
Джулия повернула голову. На углу бульвара, как раз напротив библиотеки, на облупленном фасаде подслеповато мигала световая вывеска старенького кафе.
Джулия вскочила на ноги, Энтони также встал со скамьи. Она быстро прошла по улице, а последние никак не кончавшиеся метры одолела бегом. Задыхаясь, она толкнула дверь и вошла в кафе.
Стены зала были перекрашены, вместо неоновых трубок висели две люстры, но пластмассовые столики остались на своих местах, придавая заведению благородный оттенок «ретро». За стойкой, которая тоже ничуть не изменилась, стоял седоволосый человек, и он узнал ее.
В глубине зала сидел спиной к ним единственный посетитель. Похоже, он читал газету. Затаив дыхание, Джулия подошла к нему:
– Томас?
16
В Риме только что подал в отставку глава правительства. Завершив пресс-конференцию, он в последний раз согласился позировать фоторепортерам. Яркие вспышки залили светом возвышение, где он стоял. Тем временем человек в глубине зала, возле радиатора, укладывал в специальную сумку свое репортерское хозяйство.
– Не желаешь увековечить эту сцену? – спросила молодая женщина, стоявшая рядом с ним.
– Нет, Марина, не желаю: делать такие же банальные снимки, как делают полсотни других типов, совсем неинтересно. Это я не считаю настоящим репортажем.
– До чего же у тебя противный характер; твое счастье, что его компенсирует твоя чарующая внешность, – все же хоть какое-то разнообразие!
– Иными словами, ты признаёшь мою правоту! Давай-ка я приглашу тебя обедать вместо того, чтобы слушать твои нравоучения.
– А ты знаешь какое-нибудь подходящее место?
– Я-то нет, но уверен, что ты знаешь!
Какой-то журналист из РАИ[9], проходивший мимо них, поцеловал Марине руку и скрылся.
– Это еще кто?
– Так, один дурень, – ответила Марина.
– Во всяком случае, дурень, который к тебе, кажется, весьма неравнодушен.
– Вот это я и имела в виду. Ну что, вперед?
– Погоди, нужно еще забрать наши документы на входе, и прочь отсюда.
Они вышли под руку из зала, где проходила пресс-конференция, и зашагали по коридору к выходу.
– Какие у тебя планы? – спросила Марина, предъявляя свою карточку аккредитации охраннику.
– Жду вестей из редакции. Вот уже три недели болтаюсь по всяким дурацким тусовкам вроде сегодняшней и каждое утро надеюсь получить «зеленый свет», чтобы рвануть в Сомали.
– Очень мило с твоей стороны!
Дождавшись своей очереди, репортер предъявил охраннику карточку журналиста, чтобы забрать паспорт; каждый посетитель, чтобы попасть во внутренние помещения Палаццо Монтечиторио[10], обязан был оставлять паспорт на контроле.
– Господин Ульман? – спросил охранник.
– Да-да, я знаю, что в моей карточке и в паспорте стоят разные фамилии, но вы посмотрите внимательно – фотографии и имя одинаковые и там и тут.
Охранник сравнил изображения и без лишних вопросов вернул паспорт его владельцу.
– Скажи, с какой стати ты решил подписывать свои статьи псевдонимом? Это что – кокетство звезды прессы?
– Да нет, тут дело посложней, – ответил репортер, обнимая Марину за талию.
Они пересекли под жгучим солнцем площадь Колонна, где толпы туристов освежались, поедая мороженое.
– Хорошо хоть, ты имя свое сохранил.
– А что бы это изменило?
– Мне нравится имя Томас, оно тебе очень идет, у тебя лицо типичного Томаса.
– Ага, значит, у каждого имени имеется свое лицо? Оригинальная мысль!
– Да, только так! – продолжала Марина. – У тебя не могло быть другого имени – я совершенно не представляю себе, как ты мог бы зваться Массимо, или Альфредо, или Карлом. Томас – вот единственное, что тебе подходит.
– Что за чепуха! Так куда мы идем?
– В такую жару, да еще среди всех этих людей, поглощающих мороженое, сразу возникает желание попробовать granita. Так что давай-ка я отведу тебя в «Tazza d’oro», это недалеко, на площади Пантеона.
Томас остановился у подножия колонны Антонина[11]. Он расстегнул сумку, достал один из фотоаппаратов, прикрутил объектив, опустился на колено и сфотографировал Марину, которая разглядывала барельефы, выбитые на колонне во славу Марка Аврелия.
– А это разве не снимок, похожий на снимки пятидесяти других типов? – со смехом спросила она.
– О, я не знал, что у тебя столько воздыхателей, – улыбнулся Томас и снял Марину крупным планом.
– Но я имела в виду колонну! Неужели ты снимал меня?
– Она похожа на колонну Победы в Берлине, зато ты – уникальна!
– Ну вот, я же говорила, что все дело в твоей чарующей внешности; ты патетический ухажер, Томас, и в Италии у тебя нет никаких шансов на успех! Пошли отсюда, жара невыносимая.
Марина взяла Томаса за руку, и они ушли, оставив позади колонну Антонина.
Взгляд Джулии обежал сверху донизу колонну Победы, взметнувшуюся в небо Берлина. Энтони, присевший на цоколь, пожал плечами.
– Трудно было рассчитывать на успех в первый же день, – со вздохом сказал он. – Признай, что, если бы тот тип в кафе оказался Томасом, такое совпадение выглядело бы более чем подозрительно.
– Я знаю… мне просто почудилось, что это он, вот и все.
– Может, потому, что тебе очень уж хотелось, чтобы это оказался он?
– Со спины у него была та же фигура, та же стрижка, та же манера просматривать газету с конца.
– А почему хозяин состроил такую мину, когда ты спросила, помнит ли он его? Ведь когда ты напомнила ему, как вам здесь было хорошо, он держался вполне любезно.
– Не знаю, но все равно с его стороны было очень мило сказать, что я совсем не изменилась; я ведь и представить себе не могла, что он меня узнает.
– Ну кто бы мог тебя забыть, дочь моя?!
Вместо благодарности Джулия шутливо подтолкнула отца локтем в бок.
– Я уверен, что он нам солгал и прекрасно помнит твоего Томаса: едва ты произнесла его имя, как этот тип сразу весь напрягся.
– Не смей называть Томаса моим. Я уже перестала понимать, что мы здесь делаем, и вообще, к чему это все…
– Как это «к чему»? К тому, чтобы лишний раз напомнить мне о том, как удачно я выбрал дату, умерев на прошлой неделе.
– Ну хватит! Если ты думаешь, что я брошу Адама, чтобы бегать в поисках призрака, то ты глубоко заблуждаешься!
– Девочка моя, не хотелось бы тебя раздражать, но позволь заметить, что единственный призрак в твоей жизни – это я. Ты слишком часто напоминала мне об этом, так не отнимай же у меня эту привилегию в нынешних обстоятельствах!
– Сейчас не время для шуток…
– Какие уж тут шутки – едва я открываю рот, как ты мне его затыкаешь… Ладно, согласен, сейчас не время шутить и ты не в настроении меня слушать, однако, судя по твоей реакции в том кафе – когда тебе показалось, что ты нашла Томаса, – я бы не хотел оказаться на месте Адама. И попробуй только сказать, что я заблуждаюсь!
– Ты заблуждаешься!
– Ну что ж, вот еще одна привычка, которой я останусь верен! – возразил Энтони, скрестив руки на груди.
Джулия усмехнулась.
– Что я опять сделал не так?
– Ничего, ничего, – ответила Джулия.
– Ну прошу тебя, скажи!
– В тебе все-таки осталось что-то старомодное, я до сих пор этого не замечала.
– Пожалуйста, не старайся меня уязвить! – воскликнул Энтони, вставая с цоколя. – И пойдем-ка пообедаем, уже три часа, а у тебя с утра маковой росинки во рту не было.
По дороге в офис Адам зашел в винный магазин. Хозяин предложил ему калифорнийский ликер с превосходным содержанием танина и чудесной «одеждой» – сочетанием цвета и прозрачности, разве только чуточку крепковатый. Адам было соблазнился им, но он искал нечто более изысканное, более соответствующее имиджу особы, для которой сей подарок предназначался. Поняв, чего желает клиент, торговец скрылся в заднем помещении и вскоре вынес оттуда бутылку старого бордо. Вино такого года изготовления, разумеется, стоило во много раз дороже обычных вин, но разве совершенство имеет цену?! И разве Джулия не говорила ему, Адаму, что ее лучший друг не устоит перед искушением, и если вино и впрямь прекрасно, Стенли тут же «отпускает тормоза»? Пары бутылок будет вполне достаточно, чтобы он захмелел и, вольно или невольно, раскололся, открыв ему, куда подевалась Джулия.
– Итак, вернемся на исходную позицию, – сказал Энтони, сидя на террасе бутербродной. – Мы сунулись в профсоюз и выяснили, что он в их списках не значится. Но ты твердо убеждена, что он все-таки стал журналистом; хорошо, доверимся твоей интуиции, даже если все говорит об обратном. Мы наведались туда, где он жил, и выяснили, что этот дом снесен. Можно без всякого преувеличения сказать, что Томас порвал с прошлым. До того решительно, что даже возникает вопрос: не сделано ли это намеренно?
– Я поняла твою мысль. И какой же вывод ты делаешь? Хочешь сказать, что Томас сжег все мосты между собой и тем временем, когда мы были вместе? И тогда что мы здесь ищем и не лучше ли нам вернуться домой – ты ведь это хочешь сказать? – гневно воскликнула Джулия, отмахнувшись от капучино, принесенного официантом.
Однако Энтони дал ему знак поставить чашку на стол.
– Я знаю, что ты равнодушна к кофе, но здешнее капучино великолепно.
– А я вот предпочитаю чай, и что ты на это скажешь?
– Ничего, просто мне хотелось бы, чтобы ты сделала над собой усилие, я ведь прошу не так уж много.
Джулия отпила глоток, сопроводив его презрительной гримасой.
– Не трудись изображать отвращение; я понял, что оно тебе не нравится, но, как я уже говорил, однажды ты вдруг перестанешь ощущать горечь, которая мешает наслаждаться подлинным вкусом вещей. Кстати, если ты полагаешь, что твой друг намеренно обрубил все концы, связанные с вашим романом, то явно переоцениваешь себя. Вполне вероятно, что он порвал со