[14]. Обогнув стойку бара, он подсунул чашку под краник кофеварки, прикрыл машину полотенцем, чтобы заглушить ее гудение, и нажал на кнопку. Потом раздвинул застекленные двери и вышел на террасу – подставить лицо первым солнечным лучам, уже ласково согревавшим крыши Рима. Подойдя к балюстраде, он наклонился и взглянул сверху на улицу. Внизу, перед высоткой, где жила Марина, стоял фургон; поставщик выгружал из него ящики с овощами и вносил в бакалею, находившуюся на первом этаже, рядом с кафе.
Явственный запах поджаренного хлеба послужил вступлением к симфонии звонких итальянских ругательств. На террасе появилась Марина в халате, вид у нее был довольно мрачный.
– Хочу сказать две вещи! – сказала она. – Первое: ты тут стоишь в чем мать родила, и я сильно подозреваю, что твой вид испортит моим соседям напротив аппетит за завтраком.
– А второе? – спросил Томас, не оборачиваясь.
– Мы позавтракаем внизу, дома нет ни крошки.
– Разве мы вчера вечером не купили ciabatta?[15] – посмеиваясь, напомнил Томас.
– Оденься! – скомандовала Марина, возвращаясь в комнату.
– Хоть бы доброго утра пожелала! – проворчал Томас.
Старушка, поливавшая цветы на балконе дома напротив, приветливо помахала ему. Томас ответил ей улыбкой и ушел с террасы.
Еще не было и восьми утра, а воздух уже накалялся. Хозяин кафе хлопотал перед своей витриной; Томас помог ему выставить зонтики на тротуаре. Марина села за столик и достала круассан из корзинки с выпечкой.
– Ты собираешься дуться весь день? – спросил Томас, в свою очередь выуживая рогалик из корзинки. – Неужели это из-за того, что я уезжаю?
– Вот теперь я знаю, что меня в тебе пленило, Томас, – ты всегда умеешь сказать что-нибудь к месту.
Хозяин заведения поставил перед ними две чашки дымящегося капучино. Он посмотрел на небо, воззвал к богу с просьбой послать грозу еще до вечера и выразил Марине восхищение ее «утренней красой». Затем украдкой подмигнул Томасу и скрылся за дверью.
– А может, не будем портить себе утро? – попросил Томас.
– Ну конечно не будем, прекрасная мысль! Давай дожевывай поскорей свой рогалик, вернемся домой, ты быстренько меня трахнешь, потом долго будешь блаженствовать у меня в душевой, а я, как последняя дура, займусь укладкой твоих вещей. Потом ты меня чмокнешь на пороге и исчезнешь месяца на три, а то и навсегда. Вот только не надо мне отвечать – что бы ты сейчас ни сказал, все прозвучит глупо.
– Поехали со мной!
– Я работаю корреспондентом, а не репортером.
– Нет, поехали со мной в Берлин, проведем там вечер; завтра я улечу в Могадишо, а ты обратно в Рим.
Марина обернулась и знаком попросила хозяина принести еще кофе.
– Ты прав – сцена расставания в аэропорту куда выигрышней, немного драматизма никогда не помешает, верно?
– А тебе действительно не помешало бы показаться у нас в редакции, – заметил Томас.
– Пей кофе, пока он не остыл!
– Сказала бы «да», вместо того чтобы ворчать, и я взял бы тебе билет.
Под дверь кто-то подсунул конверт. Энтони, кряхтя, нагнулся и подобрал его. Распечатав конверт, он нашел там факс на свое имя:
«Сожалею, пока ничего не нашел, но не отчаялся. Надеюсь добиться результатов позже».
Послание было подписано инициалами Джорджа Пилгеза.
Энтони Уолш присел к письменному столу и набросал записку для Джулии. Затем позвонил в бюро обслуживания и попросил вызвать ему машину с шофером. Выйдя из комнаты, он спустился на седьмой этаж, подобрался на цыпочках к номеру дочери, сунул записку под дверь и быстро ушел.
– Улица Карла Либкнехта, 31, пожалуйста, – сказал он шоферу.
И черный лимузин тотчас вырулил на шоссе.
Торопливо выпив чашку чая, Джулия принесла свой чемодан из передней и положила его на кровать. Сначала она аккуратно укладывала в него свои вещи, потом стала сваливать их как попало. Прервав на минуту сборы, она подошла к окну. Над городом висел мелкий дождик. Внизу от гостиницы отъезжал черный лимузин.
– Неси сюда свои вещи, если хочешь, чтобы я уложила их в сумку! – крикнула Марина из комнаты.
Томас высунул голову из двери ванной:
– Знаешь, я вполне могу собраться сам.
– Конечно, можешь, но плохо – напихаешь как попало, а в Сомали меня уже не будет, чтобы отглаживать заново.
– Значит, ты уже их погладила? – спросил Томас с легкой тревогой.
– Нет, но я могла бы это сделать.
– Так ты решила что-нибудь?
– Иными словами, ты хочешь знать, брошу я тебя сегодня или завтра? Тебе повезло – я решила, что для моей карьеры будет невредно поприветствовать нашего будущего главного редактора. Для тебя это хорошая новость, но она не имеет никакого отношения к твоему отъезду в Берлин; таким образом, у тебя будет возможность провести еще один вечер в моем обществе.
– Я просто в восторге! – объявил Томас.
– Неужели?! – иронически откликнулась Марина, застегивая молнию на сумке Томаса. – Мы должны уехать из Рима до полудня, так что не надейся отсиживаться в ванной все утро!
– А мне-то казалось, что из нас двоих главный ворчун – я.
– Ну, если ты хандришь, старина, то я тут совершенно ни при чем.
Марина легонько оттолкнула Томаса, чтобы войти в ванную, развязала пояс своего халата и затащила друга под душ.
Черный «мерседес» свернул на стоянку перед высокими серыми корпусами и остановился. Энтони попросил шофера подождать его – он надеялся вернуться не позже чем через час.
Затем он направился к подъезду с нависающим козырьком и поднялся по ступеням в здание, где теперь хранились архивы Штази.
У стойки приема посетителей он назвал свое имя и спросил дорогу.
Коридор, по которому ему предстояло пройти, мог нагнать страху на любого непосвященного. По обеим его сторонам тянулись витрины с разнообразными моделями микрофонов, камер слежения, фотоаппаратов, устройств для вскрытия конвертов с помощью пара и для их же заклеивания после перлюстрации, копировальных машин, систем архивирования. Словом, здесь было выставлено все необходимое для непрерывной слежки за населением целой страны – рабами полицейского государства. Листовки, руководства по пропаганде, системы подслушивания с каждым годом становились все более изощренными. Таким образом, миллионы людей жили под пристальным надзором, каждый их шаг подвергался анализу и фиксировался в досье этого архива, дабы укрепить безопасность тиранического режима. Углубленный в свои мысли, Энтони остановился перед фотографией, на которой была запечатлена камера для допросов.
Я знаю, что был неправ. Да, Стена пала, и процесс освобождения казался необратимым, но кто мог гарантировать это на сто процентов, Джулия? Те, кто пережил Пражскую весну? Или наши демократы, оставившие с тех пор безнаказанными столько преступлений и несправедливостей? Возможно ли сказать с полной уверенностью, даже сегодня, что Россия навсегда избавилась от своих вчерашних деспотов? Так вот, я испугался, я действительно безумно испугался, как бы диктатура не захлопнула едва раскрывшиеся двери и не погребла тебя в своей тоталитарной могиле. Испугался того, что меня, отца, навсегда разлучат с родной дочерью, но не потому, что она сама этого захотела, а потому, что так решила за нее диктатура. Я знаю, ты никогда мне этого не простишь, но если бы дело тогда обернулось скверно, я вовеки не простил бы себе того, что не подоспел к тебе на выручку. А теперь могу признаться, что в каком-то смысле я счастлив, что оказался тогда неправ.
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил голос в конце коридора.
– Я ищу архив, – растерянно проговорил Энтони.
– Это здесь. Что вам угодно найти?
Через несколько дней после падения Стены служащие политической полиции ГДР в предвидении неизбежного крушения режима начали уничтожать все, что могло пролить свет на их деятельность. Но как ликвидировать в столь короткие сроки миллионы досье с информацией о личной жизни граждан, скопившейся за сорок лет существования тоталитарного режима?! Уже в декабре 1989 года население страны, узнав об этих происках, начало осаждать филиалы архивов Госбезопасности. В каждом городе Восточной Германии люди врывались в помещения Штази, чтобы помешать уничтожению картотеки, занимавшей сто восемьдесят километров в длину и содержавшей донесения всех видов, которые наконец-то стали доступны народу.
Энтони спросил, можно ли ему ознакомиться с досье некоего Томаса Майера, жившего в доме № 2 по Комениусплац в Восточном Берлине.
– К сожалению, я не могу удовлетворить вашу просьбу, – извинился перед ним чиновник.
– Как?! Я полагал, что закон предписывает облегчать гражданам доступ к архивам.
– Это верно, но тот же закон одновременно предписывает ограждать наших людей от любого проникновения в их частную жизнь, каковое может привести к плачевным последствиям в результате предоставления их персональных данных посторонним лицам, – объявил служащий, выпалив единым духом этот параграф, видимо давно заученный наизусть.
– Именно в этом пункте правильное истолкование закона особенно важно. Если не ошибаюсь, первоочередной целью данного закона, который интересует нас обоих, является обеспечение каждому желающему свободного доступа к досье Штази, чтобы можно было выяснить, какое влияние служба госбезопасности оказала на его собственную судьбу, не правда ли? – напомнил Энтони, в свой черед повторив текст, написанный на табличке у входа в помещение архива.
– Да, разумеется, – подтвердил служащий, не понимая, к чему клонит посетитель.
– Томас Майер – мой зять, – беззастенчиво солгал Энтони. – Ныне он живет в Соединенных Штатах, и я счастлив сообщить вам, что скоро стану дедом. Вы должны понять, что для него крайне важно когда-нибудь рассказать детям о своем прошлом. Да и кто бы отказался от такой возможности?! У вас есть дети, господин?..