Джулия спустилась в свой номер и прилегла. Телевизионные программы не представляли никакого интереса, глянцевые журналы, разложенные на низком столике, все были на немецком. Наконец она встала с постели и решила выйти на улицу. К чему сидеть в четырех стенах, если эти последние часы в Берлине можно побродить по городу, подышать мягким вечерним воздухом. Она открыла чемодан в поисках свитера, и ее рука нащупала в глубине, среди вещей, голубой конверт, спрятанный когда-то давно между страницами учебника истории, стоявшего на полке в ее детской комнате. Взглянув на исписанный листок, она сунула письмо в карман.
Перед тем как выйти из отеля, она поднялась на верхний этаж и постучала в дверь номера-люкс, где отдыхал отец.
– Ты что-то забыла? – спросил Энтони, открыв ей.
Джулия не ответила.
– Не знаю, куда ты собралась, лучше не говори мне, только не забудь, что завтра я буду ждать тебя в холле в восемь утра. Я уже заказал машину. Мы непременно должны успеть на этот самолет – тебе нужно доставить меня в Нью-Йорк.
– Как ты думаешь, люди когда-нибудь перестанут страдать от любви? – спросила Джулия, стоя на пороге.
– Если тебе повезет, никогда!
– Ну, значит, настал мой черед просить у тебя прощения – я должна была поделиться этим с тобой раньше. Оно адресовано мне, и я хотела его сохранить для себя одной, но там кое-что касается и тебя тоже.
– О чем ты говоришь?
– О последнем мамином письме.
Она протянула отцу конверт и ушла.
Энтони проводил Джулию взглядом. Затем посмотрел на конверт, который она ему вручила, и тотчас узнал почерк своей жены; поникнув, он с глубоким вздохом сел в кресло и начал читать.
«Джулия,
Ты входишь в эту комнату, и твой силуэт четко вырисовывается в полоске света, который впускает приоткрытая тобой дверь. Я слышу твои шаги, они приближаются. Я хорошо знаю черты твоего лица; иногда мне приходится долго вспоминать твое имя, но зато я помню твой запах, такой знакомый; я помню его, потому что мне он приятен. Только это благоухание и заглушает гнетущую тревогу, что держит меня в тисках день за днем, день за днем… Наверное, ты и есть та молодая девушка, которая часто приходит с наступлением вечера; значит, когда ты приближаешься к моей кровати, вечер уже близко. Твои слова звучат нежно и более мягко, чем слова мужчины, который приходит в полдень. Он говорит, что любит меня, и я ему тоже верю, потому что чувствую, что он желает мне добра. Зато у него такие мягкие движения; иногда он встает и отходит к другому свету, который падает на деревья за окном; иногда он припадает к стеклу головой и плачет от горя, которого я не понимаю. Он называет меня именем, которое мне тоже неизвестно, но я каждый раз откликаюсь, чтобы его порадовать. Хочу тебе признаться: когда он зовет меня этим именем, я улыбаюсь в ответ, и мне кажется, что ему как будто становится легче. А еще я улыбаюсь ему в благодарность за то, что он меня кормил.
Ты присела рядом со мной, на краешек кровати, твои тоненькие пальчики гладят мой лоб. И я больше не боюсь. Ты все время зовешь меня, и я читаю в твоем взгляде, что тебе тоже хочется, чтобы я назвала тебя по имени. В твоих глазах больше нет печали, поэтому мне и приятно, когда ты приходишь. Потом твои пальцы спускаются чуть ниже, и я закрываю глаза. Твоя кожа пахнет моим детством – или, может, твоим? Ты моя дочка, ты моя любовь, сейчас я это знаю и буду помнить еще несколько секунд. Как много мне нужно сказать тебе за эти короткие мгновения! Сердечко мое, я хочу, чтобы ты смеялась, чтобы ты побежала к своему отцу и велела ему больше не плакать, прячась у окна; скажи ему, что я иногда его узнаю, что я знаю, кто он, что я помню, как мы друг друга любили; скажи, что я люблю его снова каждый раз, как он меня навещает.
Доброй ночи, любимая моя девочка, я здесь, и я жду.
Твоя мама».
20
Кнапп ждал их в холле. Томас позвонил ему прямо из аэропорта, чтобы сообщить о приезде. Поздоровавшись с Мариной и обняв друга, он повел обоих в свой кабинет.
– Очень хорошо, что надумала приехать, – сказал он Марине, – ты можешь меня здорово выручить. Сегодня вечером ваш премьер-министр пожалует с визитом в Берлин, а журналистка, которая должна была освещать это событие и торжественный прием в его честь после официальной встречи, заболела. В завтрашнем выпуске газеты мы оставили для этого три колонки; давай-ка быстренько переоденься и беги туда. Текст мне нужен к двум часам ночи, чтобы я успел отдать его на корректуру, а потом в типографию до трех часов. Очень сожалею, что нарушаю ваши планы на этот вечер, если они у вас были, но дело срочное, а газета – превыше всего!
Марина встала, попрощалась с Кнаппом, чмокнула Томаса в лоб и шепнула ему на ухо, перед тем как исчезнуть:
– Arrivederci, дурачок!
Томас извинился перед Кнаппом и догнал ее в коридоре:
– Слушай, ты вовсе не обязана стоять перед ним на задних лапках! Мы же собирались поужинать вдвоем!
– А ты разве не стоишь перед ним на задних лапках? Вспомни, в котором часу вылетает твой самолет на Могадишо? Томас, ты же сам тысячу раз говорил мне: работа прежде всего, разве не так? Завтра тебя уже здесь не будет, и кто знает, когда ты вернешься. Так что заботься о себе. Если судьба окажется к нам благосклонна, наши жизни в конце концов где-то пересекутся.
– Возьми хотя бы ключи от моей квартиры и напиши статью дома.
– Мне будет удобней в гостинице. Думаю, что у тебя я не смогу сосредоточиться, слишком уж соблазнительно посещение твоего «палаццо».
– Ну, это у тебя много времени не займет, там всего одна комната.
– Ты действительно мой любимый дурачок – я ведь имела в виду соблазнить тебя, глупый! В следующий раз, Томас, – это если я передумаю – я позволю себе удовольствие разбудить тебя, позвонив в твою дверь. До скорого!
И Марина удалилась, помахав ему на прощание.
– Как у тебя, все в порядке? – спросил Кнапп, когда Томас вернулся в кабинет, сердито захлопнув за собой дверь.
– Ну ты даешь! Я прилетаю в Берлин с Мариной всего на одну ночь, последнюю перед отъездом, а у тебя тут же находится предлог, чтобы отнять ее у меня. Думаешь, я поверил, что у тебя не было никого другого под рукой? Что с тобой случилось, скажи ради бога! Может, она тебе нравится и ты ревнуешь ее ко мне? Может, тебя так душит честолюбие, что, кроме своей газеты, ты уже ничего не видишь? Может, хочешь сам провести со мной вечер?
– Все сказал? – спросил Кнапп, возвращаясь на свое место за письменным столом.
– Ну признайся, что ты редкостный пакостник! – яростно продолжал Томас.
– Я сильно сомневаюсь, что мы с тобой проведем этот вечер вместе. Сядь-ка в это кресло, мне нужно с тобой поговорить, а с учетом того, что я хочу сообщить, тебе лучше выслушать это сидя.
Парк Тиргартена был погружен в вечерний полумрак. На его мощеные дорожки лился тусклый желтоватый свет старинных фонарей. Джулия подошла к каналу. На берегу озера лодочники сцепляли вместе свои суденышки. Она свернула к той опушке, где находился зоосад. Чуть дальше через реку перешагивал мост. Джулия побрела прямо по лесу, не боясь заблудиться, словно каждая тропинка, каждое дерево в этом парке были ей хорошо знакомы. Теперь перед ней высилась колонна Победы. Она обошла круглую площадку, и ноги сами понесли ее к Бранденбургским воротам. Внезапно Джулия остановилась: она узнала место, где очутилась. Почти двадцать лет назад за поворотом этой аллеи находилась часть Стены. Именно тут она впервые увидела Томаса. А сегодня под липой стояла самая обыкновенная скамья для посетителей парка.
– Я так и знал, что найду тебя здесь, – произнес голос у нее за спиной. – Походка у тебя совсем не изменилась.
Джулия вздрогнула, у нее замерло сердце.
– Томас!
– Даже не знаю, что положено делать в таких случаях – пожимать друг другу руки, обниматься? – нерешительно сказал он.
– Вот и я не знаю, – ответила она.
– Кнапп сообщил мне, что ты в Берлине, но он не знал, где именно, и я сначала подумал, не обзвонить ли мне все молодежные хостелы, но их теперь в нашем городе такая уйма… И тогда я сообразил, что, скорее всего, ты придешь сюда.
– Голос у тебя прежний, только чуточку ниже, – сказала Джулия, улыбаясь дрожащими губами.
Он шагнул к ней.
– Если хочешь, я могу вскарабкаться на это дерево и спрыгнуть вниз вон с той ветки – это примерно та же высота, с которой я тогда упал в твои объятия.
Он сделал еще один шаг и обнял ее.
– Время прошло так быстро, а шло так медленно, – сказал он, и его руки сжали ее еще крепче.
– Ты плачешь? – спросила Джулия, гладя его по щеке.
– Нет, просто пылинка в глаз попала… а у тебя?
– А у меня ее сестра-близняшка; глупо, правда? Ведь никакого ветра и в помине нет.
– Тогда закрой глаза, – попросил Томас.
И он знакомым, давним движением легко обвел кончиком пальца губы Джулии, а потом коснулся поцелуем ее век.
– Это был самый чудесный способ пожелать мне доброго утра.
И Джулия приникла щекой к шее Томаса.
– И запах у тебя все тот же, я так и не смогла его забыть.
– Пойдем, – сказал он, – уже холодно, ты вся дрожишь.
Томас взял Джулию за руку и повел в сторону Бранденбургских ворот.
– Ты ведь была сегодня в аэропорту?
– Да, а откуда ты знаешь?
– Почему не окликнула меня?
– Наверное, потому, что не очень-то хотела знакомиться с твоей женой.
– Ее зовут Марина.
– Красивое имя.
– Это моя подруга, мы связаны эпистолическими отношениями.
– Хочешь сказать – эпизодическими?
– Что-то вроде этого; знаешь, я ведь по-прежнему слабо владею твоим языком.
– Да нет, ты справляешься совсем неплохо.
Выйдя из парка, они пересекли площадь. Томас подвел ее к террасе кафе. Они сели за столик и долго молча глядели друг на друга, не в силах найти нужные слова.