Джулия пристально посмотрела на отца и, отойдя от окна, села рядом с ним. Долго сидели они, не двигаясь, не произнося ни слова.
– Ты действительно думаешь обо мне так, как сейчас говорила? – спросил наконец Энтони.
– Кому, Адаму? Значит, ты еще вдобавок и под дверью подслушиваешь?
– Не под дверью, а через пол, если быть точным. Мне пришлось подняться к тебе на чердак – не мог же я в самом деле ждать на улице, под таким дождем, рискуя подхватить короткое замыкание, – с улыбкой сказал он.
– Ну почему я не узнала тебя раньше? – горестно прошептала Джулия.
– Детям и родителям иногда нужны годы, чтобы встретиться лицом к лицу.
– До чего же мне хочется побыть с тобой еще хоть несколько дней!
– Думаю, они у нас были, дорогая моя.
– И как же это произойдет… завтра?
– Не беспокойся, тебе повезло: смерть отца всегда трудно пережить, но для тебя, по крайней мере, это уже в прошлом.
– Перестань, мне сейчас не до смеха.
– Завтра наступит только завтра, тогда и посмотрим.
На улице темнело; рука Энтони скользнула к руке Джулии и в конце концов забрала ее в свою теплую горсть. Их пальцы тесно переплелись и больше уже не разжимались. А чуть позже, когда Джулия уснула, ее голова опустилась на отцовское плечо.
До рассвета было еще далеко. Энтони Уолш встал на ноги с бесконечными предосторожностями, стараясь не разбудить дочь. Он бережно уложил ее на диван и прикрыл пледом. Джулия что-то пробормотала во сне и отвернулась к стене.
Убедившись, что она крепко спит, он зашел в кухню, сел к столу, взял листок бумаги, ручку и начал писать.
Закончив письмо, он оставил его на видном месте. Потом открыл свой чемоданчик, вынул из него пакет с сотней других писем, перевязанный красной ленточкой, и отнес его в спальню дочери. Там он спрятал пакет в комод, стараясь не поцарапать пожелтевшую фотографию Томаса, лежавшую сверху, и с улыбкой задвинул ящик.
Затем вернулся в гостиную, подошел к дивану, взял свой пульт, сунул его в верхний карман пиджака и, нагнувшись над Джулией, коснулся губами ее лба.
– Спи, моя девочка, я тебя люблю.
22
Джулия открыла глаза и сладко потянулась. Комната была пуста, деревянный ящик закрыт.
– Папа!
Ни звука в ответ; в квартире царила мертвая тишина. На кухонном столе был приготовлен завтрак. Между коробкой хлопьев и молочным пакетом, прислоненное к баночке меда, стояло письмо. Джулия села; она узнала почерк на конверте.
«Моей дочери.
Джулия, когда ты прочтешь это письмо, мои силы уже будут на исходе; надеюсь, ты простишь, что я избавил тебя от тягостного, ненужного прощания. Ты уже однажды похоронила отца, и довольно с тебя. Когда ты прочтешь это мое последнее письмо, выйди из дома на несколько часов. За мной приедут, и я предпочитаю, чтобы тебя при этом не было. Не открывай мой ящик – благодаря тебе я мирно сплю в нем. Милая моя Джулия, спасибо тебе за то, что подарила мне эти шесть дней, – я так долго уповал на это, так долго мечтал познакомиться с чудесной женщиной, которой ты стала! За прошедшие дни мне довелось постичь тайный смысл жизни родителей: нужно суметь победить время, дождаться момента встречи со взрослым человеком, в которого превратился ребенок, и уступить ему свое место. Прости меня также за все оплошности, что омрачали твое детство, – это моя вина. Я старался сделать как лучше. Я редко бывал дома – по крайней мере, не так часто, как тебе хотелось; я мечтал стать тебе другом, товарищем, наперсником, а был только отцом, но хоть отцом я останусь для тебя навсегда. И где бы я ни оказался после смерти, я унесу с собой бесконечную любовь к тебе. Помнишь ли ту красивую китайскую легенду о волшебной власти луны, отраженной в воде? Я не поверил в нее, и напрасно, поскольку и здесь все зависело только от терпения; моя надежда в конце концов сбылась, ибо той женщиной, которая должна была вновь появиться в моей жизни и которую я так неистово ждал, была ты.
Я вспоминаю, как ты, совсем еще маленькая, бросалась ко мне в объятия; не сочти за глупость, но это было самое восхитительное, что выпало мне в жизни. Ничто не доставляло мне такого счастья, как твой звонкий смех, как твои детские ласки по вечерам, когда я возвращался домой. Я знаю, что позже, исцелившись от печали, ты вспомнишь эти минуты. Знаю также, что ты сохранишь в памяти сны, которые рассказывала мне, когда я присаживался к тебе на кровать. Даже находясь вдали от дома, я был к тебе ближе, чем ты думала; даже будучи неловким, неумелым отцом, я тебя любил. И мне остается попросить лишь об одном – обещай мне, что будешь счастлива.
Твой папа».
Джулия сложила письмо. Подойдя к ящику, стоявшему посреди гостиной, она нежно погладила деревянную стенку и прошептала: «Папа, я тебя люблю!» С тяжелым сердцем она исполнила его последнюю волю – вышла из дома, не забыв отдать ключ от квартиры своему соседу. Она предупредила господина Зимура, что скоро за ящиком приедет фургон, и попросила его открыть грузчикам дверь. Не оставив ему времени на возражения, она торопливо зашагала по улице в сторону антикварного магазина.
23
Прошло минут пятнадцать; в квартире Джулии по-прежнему стояла тишина. Внезапно раздался легкий щелчок, и створка ящика открылась. Энтони выбрался наружу, отряхнул плечи пиджака и, подойдя к зеркалу, подтянул узел галстука. Затем переставил на видное место свою фотографию в рамке, повернутую к стене, и внимательно осмотрел все помещения.
Он вышел из квартиры и спустился вниз, на улицу. Перед домом его ждала машина.
– Здравствуйте, Уоллес, – сказал Энтони, располагаясь на заднем сиденье.
– Счастлив снова видеть вас, сэр, – ответил его личный секретарь.
– Перевозчиков вызвали?
– Фургон стоит как раз позади.
– Прекрасно, – бросил Энтони.
– Подвезти вас обратно в больницу, сэр?
– Нет, я и так уже потерял много времени. Мы едем в аэропорт, только сначала завернем домой, мне нужно взять другой чемодан. Приготовьте и свой багаж, я беру вас с собой, мне что-то разонравилось путешествовать в одиночку.
– Можно спросить, куда мы направляемся, сэр?
– Это я сообщу вам по дороге. Не забудьте взять с собой паспорт.
Машина свернула на Гринвич-стрит. У следующего светофора боковое стекло опустилось, и выброшенный из него пульт с белой кнопкой приземлился в водостоке.
24
Такой теплой осени на памяти ньюйоркцев еще не случалось. Им выпало самое погожее и прекрасное бабье лето из всех, какими природа одаривала этот город. Уже три месяца Стенли регулярно, каждый уик-энд, встречался с Джулией, чтобы пообедать с ней вдвоем. Вот и сегодня их ждал в «Пастисе» заказанный столик. Это воскресенье было не совсем обычным: господин Зимур объявил распродажу обуви, и Джулия впервые постучала к нему в дверь не для того, чтобы повиниться в очередной катастрофе; он даже соблаговолил впустить ее в свой магазин на два часа раньше официального открытия.
– Ну как ты меня находишь?
– Повернись-ка, и дай я тебя разгляжу получше.
– Стенли, ты уже целых полчаса пялишься на мои ноги, у меня больше нет сил торчать на этом подиуме.
– Ты хотела услышать мое мнение, да или нет? Тогда повернись еще разок, я хочу посмотреть на тебя спереди. Ну вот, так я и думал, эти высокие каблуки – не твой стиль.
– Стенли!
– Твоя мания покупать уцененные вещи меня просто ужасает.
– А ты видел здешние цены? При моей зарплате компьютерного графика у меня нет другого выбора, уж извини! – прошептала она.
– Ой, только не начинай все сначала!
– Ну так берете или не берете? – вопросил измученный господин Зимур. – Кажется, вы уже повытаскивали из коробок все что можно, – подумать только, вас всего двое, а устроили в магазине такой кавардак!..
– Нет, – возразил Стенли, – мы еще не примерили вот те очаровательные лодочки, которые стоят на самой верхней полке стеллажа… да-да, именно там.
– Но на размер мисс Уолш у меня таких нет.
– А где-нибудь на складе? – взмолился Стенли.
– Ладно, пойду поищу, – вздохнул господин Зимур и удалился.
– Этому типу еще повезло, что он воплощение элегантности, а не то при таком характере…
– Неужели ты считаешь его воплощением элегантности? – со смехом спросила Джулия.
– Слушай, ты ему стольким обязана; может, стоило бы хоть разок пригласить его к тебе на ужин?
– Ты шутишь!
– Если не ошибаюсь, это ты мне все уши прожужжала, что он торгует самыми красивыми туфлями в Нью-Йорке.
– И именно поэтому ты задумал…
– Не могу же я весь свой век прожить вдовцом. Или ты имеешь что-нибудь против?
– Абсолютно ничего. Но как на это посмотрит сам господин Зимур?
– Да забудь ты про этого Зимура! – ответил Стенли, глядя в сторону витрины.
– Как, уже?
– Только не оборачивайся! Там, на улице, стоит мужчина и смотрит на нас, он прекрасен как бог!
– Какого типа мужчина? – спросила Джулия, не смея даже голову повернуть.
– Он прямо-таки прилип к витрине и уже минут десять взирает на тебя так, словно увидел Деву Марию… Хотя, насколько мне известно, она вряд ли носила такие лодочки по триста долларов пара, и это еще уцененные! Не оборачивайся! Кому сказано, я его первый увидел!
Но Джулия все же повернула голову, и у нее задрожали губы.
– О нет, – еле слышно прошептала она, – я его увидела задолго до тебя…
Сбросив туфли, она спрыгнула с подиума, рванула дверь магазина и выбежала на улицу.
Когда господин Зимур вернулся в зал, он увидел там Стенли, который сидел в одиночестве на краю подиума с парой лодочек в руках.
– А где мисс Уолш… неужели ушла? – испуганно спросил он.
– Да, – ответил Стенли, – но вы не расстраивайтесь, она вернется, не обязательно сегодня, но вернется.
Господин Зимур выронил принесенную коробку с туфлями. Стенли поднял ее и отдал владельцу.