Однажды вечером в общежитии на Звёздной раздался звонок. Саша Лоскутков бегом прибежал со второго этажа, взял трубку и услышал голос плачущей Надежды Борисовны, Шушуниной бабушки. Оказывается, несколько дней назад Вера пошла-таки с Татьяной в церковь, но назад дойти уже не смогла. «Скорая» без разговоров доставила её в больницу, и там, сделав рентген, назначили срочную операцию.
– Вы извините, Саша, что я к вам… – Надежда Борисовна тщетно старалась сдержать слезы. – Я всю субботу должна буду… Шушунечку не с кем… Соседей тоже в субботу… а Николай… опять запил, чтоб ему… Вот я и подумала, может, вы…
– Надежда Борисовна, без вопросов, – Саша уже прикидывал, как отпросится у Плещеева. – Вам что-нибудь привезти?..
До сих пор Надежда Борисовна его ни о чём не просила. Их с Верой Сашины визиты определённо радовали и одновременно смущали – как же, посторонний молодой мужик гуляет и возится с их мальчонкой, в то время как родной отец… Этот самый отец, которого Саша даже про себя называл «гражданин Кузнецов», смотрел на эгидовца с едва скрываемой ненавистью. Может быть, его ненависть до сих пор не вылилась на домашних только потому, что гражданин Кузнецов знал – в этом случае головы ему не сносить уже точно.
– Саша, только вы ради Бога Шушуне не проговоритесь… и ей самой тоже… Вы знаете… У Верочки врачи подозревают рак! Господи, как же мы теперь… Как же страшно-то…
– Надежда Борисовна, – сказал Саша, – вы только не плачьте. У меня у знакомого на ранней стадии прихватили, всё вычистили, он и сейчас жив. Лет десять уже…
Плещеев отпустил его без разговоров.
– А мы в субботу как раз проветриться едем, – обрадовался Фаульгабер. – Знаешь, куда? В Ольшанники. Котёнка везём. И вас с Шушуней прихватим…
Улицы города по сравнению с будними днями были почти пусты. Тем более что накануне довольно сильно мело, и, как следствие, иномарки на время попрятались. Скоро «Фольксваген-каравелла» выкатился на Выборгское шоссе, и замелькали пригородные посёлки: Осиновая Роща, Сертолово, Чёрная Речка… Фаульгабер повёл свой семейный микроавтобус старой дорогой. Здесь было совсем тихо, и над узкой полоской асфальта клонились забитые густым снегом деревья. Небо было затянуто размытыми, бесформенными облаками. Иногда они расходились, и сквозь снежную дымку проглядывало низкое зимнее солнце. Тогда стволы сосен начинали мягко светиться, снег на ветвях подкрашивали голубые тени, а дальние холмы затягивала сказочная перламутровая дымка.
Шушуня то расплющивал о холодное стекло нос, надеясь высмотреть белочку, то прижимался боком к сидевшему рядом Саше Лоскуткову и счастливо улыбался. Саша легонько толкнул его локтем и шёпотом продекламировал:
Я в лесу увидел пень.
Пнул я пень, когда был день.
Шёл я ночью мимо пня —
В темноте пень пнул меня![40]
– У нас в садике ёлка была, – сообщил ему Шушуня. – И я читал стихотворение. Пушкина. Там про собачку и как мальчик её на санках катает. «Ему и больно и смешно, а мать грозит ему в окно». – Он снова посерьёзнел. – У него мама была здоровая…
Ещё миг – и по щеке покатилась солёная капля. Нужно было срочно что-то предпринимать.
– А вот послушай ещё, – сказал Саша.
Листьев ворох.
В листьях – шорох!
Мы от шороха – шарах!..
Кто же ворох ворошит?!
Кто же листьями шуршит?!
Мыши ворох ворошат —
Учат в нём шуршать мышат…[41]
Слезы разом просохли.
– Здорово! – захлопал в ладоши Шушуня. – Это тоже Пушкин сочинил, да?
Фаульгабер обернулся и громко захохотал.
– Ну… – замялся Лоскутков. – Не совсем… Это современный один…
– Современный – это как? – переспросил Шушуня.
– Ну, значит, живой ещё, – важно объяснил младший из четверых фаульгаберят, Сеня.
– А Пушкин?
– Ты что! – закричал Боря. – Пушкин умер давным-давно!
– Умер? – Шушуня снова помрачнел. – Ему тоже операцию делали?
– Ему, – авторитетно заявил Семён Никифорович, – как раз не сделали, а надо было.
Шушуня глубоко задумался над его словами, потом с надеждой посмотрел на Лоскуткова:
– Дядя Саша, а расскажите ещё?..
– Помнишь тритона, которого тогда в парке нашли? – спросил Лоскутков.
Если б весили тритоны
По три тонны,
Это были б не тритоны,
А драконы!
Не сидели бы они в своих прудах,
А ловили бы мальчишек в городах![42]
– Видишь, – сказал Боря. – Пушкин не мог знать про тонны. Тогда только пуды были. И ещё фунты!
– Это сам дядя Саша сочиняет, – обернулся с переднего сиденья Митя. – А ты что, не догадался ещё?..
После Первомайского свернули на заснеженную дорогу и скоро притормозили около стрелки с надписью «Ольшанники». Стрелка указывала налево. Еще минут пять – показалось само село. Школу – двухэтажный добротный дом с несколькими печными трубами – нашли без труда. Из крайней трубы к небу поднимался беловатый дымок.
Фаульгаберовский пёс, серебристый ризеншнауцер по кличке Дракон, первым выскочил из машины и от избытка радости жизни сразу залаял. Юная хозяйка Нина Ивановна выглянула на крыльцо и увидела Тимофея, восторженно озиравшегося по сторонам у Семёна Никифоровича на руках.
– Толечка, Толя! Аналостана нашего привезли! – позвала она жениха.
Вышел Толя, и Кефирыч торжественно вручил ему полосатого воспитанника:
– Специальную травку кошачью не особенно уважает, а вот консервированную стручковую фасоль – только давай…
Толя для начала определил котёнка за пазуху, и тот, повозившись в тепле, под меховой безрукавкой, принялся громко мурлыкать.
– Сразу признал! – похвастался Толя.
Холмов, горушек и гор на Карельском не перечесть. Но рядом с Ольшанниками гора не простая, а знаменитая – одну её сторону по выходным оккупируют слаломисты из города, другую – детвора с санками. И название у неё красивое: Орлиное Гнездо.
На горе работал даже подъёмник, но младшие Фаугальберы вместе с ризеншнауцером, презрев технику, поволокли санки пешком. Шушуня не захотел отставать от друзей и храбро лез до самого верха, ни разу не остановившись передохнуть. Там нашли среди сосен поляну, быстро разгребли место для костра, установили металлическую треногу и развели из ломких сучьев огонь. Когда снег в котелке растаял и закипел, Семён Никифорович высыпал вермишель, выложил из двух банок тушёнку, и над поляной поплыл смертоубийственный запах.
Дракон бегал вокруг костра, взвизгивал, пытался дотянуться носом до котелка и едва не подпалил себе на боку шерсть.
Лоскутков с Фаульгабером принесли из чащи неохватный ствол когда-то срубленной сосны – его, по всей видимости, уже пытались таскать сменявшие друг дружку компании, да кишка всякий раз оказывалась тонка. Скамейка возле костра получилась что надо.
У Шушуни горели глаза: он вместе со всеми сидел на сосновом бревне, ел что-то невероятно вкусное, такое, чего совершенно точно никогда не пробовал дома, щурился от снежного блеска, оглядывался на крепкие деревянные санки и спрашивал:
– Дядя Саша, а я тоже с горы покачусь? Можно?..
– А то! Ещё как покатишься! – заверял его Лоскутков.
Шушуню взял к себе на сани старший из Фаульгаберовых сыновей, Митя. Они с визгом и хохотом понеслись вниз, и в эту минуту у Лоскуткова в кармане зазвонил сотовый.
– Мне, пожалуйста, Сашу… – услышал он голос Надежды Борисовны.
– Это я. Как дела ваши?..
– Плохо, Сашенька, Господи, так плохо!.. Сказали, если на месяц бы раньше… можно было бы… отрезать и вычистить, а сейчас… сплошные эти… метастазы… и чтобы готовились… к худшему…
Снизу слышался счастливый смех Шушуни.
Хорошее нашенское издательство
Дедушкины учёные труды хранились на шкафу, в большом чемодане. Даша притащила стремянку, забралась на неё и стала снимать коробки, лежавшие поверх чемодана. Владимир Дмитриевич и Тамара Андреевна принимали самое деятельное участие: мама ловила падающие коробки, папа действовал пылесосом, но всей пыли старенький «Вихрь» не мог одолеть. Он то и дело глох в неравной борьбе, и мама хваталась за мокрую тряпку, сетуя:
– Когда наконец в этом доме будет хоть какой-то порядок…
– А он что, извини, – хмыкнул папа, – когда-то здесь был?
– При Юлии Павловне – был! – Мама имела в виду Дашину бабушку.
– Ага, – отозвалась Даша со шкафа и чихнула от пыли. – То-то, помнится, всё время мечтали: «Вот подрастёт Дашка, тогда, может, прекратится бедлам…»
Взяв чемодан за кожаную ручку, она потянула его на себя. Чемодан оказался ужасно тяжёлым. Кто вообще его сюда, наверх, взгромоздил?.. Наверное, папа, и притом лет пять назад, когда был моложе и крепче…
– Даша, я сейчас на табуретку встану, мы вместе, – забеспокоилась мама. Папа молча страдал с пылесосом в руках. О каких-либо физических нагрузках ему запретили и думать. Известно же, какие осложнения даёт нынешний грипп, если не поберечься.
– Ладно-ладно… – Даша подтянула чемодан к самому краю. Удержать его в руках на весу никакой возможности не было, и она изловчилась – подставила голову. И стала понемногу спускаться вниз по ступенькам, придерживая чемодан для равновесия свободной рукой.
…Часть дедушкиных рукописей представляла собой именно рукописи в полном смысле этого слова – слегка пожелтевшие страницы были исписаны от руки, перьевой ручкой. Хорошо ещё почерк у Дмитрия Васильевича до преклонных лет оставался очень разборчивым. Другая половина текстов оказалась напечатана на старой машинке «Ундервуд». Даша хорошо помнила эту машинку, стоявшую последние годы на даче… Он так и не согласился поменять её на какую-нибудь современную, электрическую. Академик Новиков ещё успел увидеть и оценить первые персональные компьютеры, начавшие появляться в научном быту. Но как следует поработать на них ему уже не пришлось. Поэтому компьютерная распечатка в чемодане лежала только одна. На рулонной перфорированной бумаге. И при ней – восьмидюймовая доисторическая дискета. Поди ещё найди теперь, на чём её прочитать…