Бабушка не скупилась на подобные ужасти из самых лучших побуждений, не подозревая, на что способны иные дети из одного лишь чувства протеста. По счастью, Даша была вдумчивым и спокойным ребёнком и всегда инстинктивно блюла разумную осторожность. В том числе и позднее, с молодыми людьми, которые пытались за нею ухаживать. Бабушка считала это своей неоспоримой заслугой. Теперь бабушки давно не было на свете. Тоже по счастью, наверное…
Узкая полоса суши между Финским заливом и озером Сестрорецкий Разлив почти сплошь застроена молодящимися гостиницами, откровенно старыми дачами и нахально-новыми особняками. Когда возводили данный конкретный дворец (стоявший чуть не посреди пляжа у озера), ещё не успели войти в моду проекты со «средневековыми» башенками и зубцами, и дом чем-то напоминал звездолёт из книг шестидесятых годов, когда Марс и Венера казались близкими и вот-вот достижимыми. Ребристый, из красного кирпича, с высокими узкими окнами и сложным, фигурным куполом крыши… В доме был лифт, соединявший все четыре этажа, и подвал, где первоначальный владелец хотел разместить сауну. Однако строители, нанятые бизнесменом, делать сауну в подвале не пожелали. Ни за пятьдесят тысяч долларов, ни за сто пятьдесят. «От неё не здоровье будет, а сплошной угарный газ, – доказывал хозяину бригадир. – Не дай Бог, помрёт кто-нибудь, а мы отвечай?..» Бизнесмену надоело с ним спорить, и он нанял других строителей, посговорчивее. Через полгода, не выдержав жутких головных болей, нападавших на него при каждом посещении сауны, коммерсант вспомнил предупреждение упрямого бригадира и велел перенести баню в отдельный, специально заказанный сруб. Тогда с цементных стен сняли гладкую осиновую обшивку, оставив их голыми. А потом хозяин особняка разорился и продал свою загородную резиденцию совсем другим людям. Вот тут-то пустующему подвалу и нашли новое применение.
…Даша полностью потеряла счёт времени. Когда наконец в полу открыли люк и её спихнули вниз по ступенькам, сознание витало достаточно далеко от беспомощной плоти, и она почти не почувствовала падения. Холодный каменный пол принял и остановил её тело, добавив несколько ничего уже не значивших ссадин и синяков. Всё кончилось… по крайней мере на какое-то время. Даша осталась неподвижно лежать – и одновременно поплыла прочь, прочь из этого мира, тепло и уютную тишину блаженного небытия…
Потом в уши принялся стучаться какой-то назойливый голос.
– Девушка, не лежите там, – уговаривал он снова и снова. – Вы можете двигаться? Ползите сюда!
Голос был мужской, и это делало его особенно омерзительным и пугающим. Даша попробовала отделаться от него, зажать уши руками, благо они теперь у неё были свободны. Но слабенькое, судорожное движение привело лишь к тому, что она заново ощутила и жёсткий ледяной пол, и страдание тела, и смертельное отчаяние души.
– Не лежите там, двигайтесь! – продолжал настаивать голос. – Ползите ко мне! Ползите, я знаю, вы можете!
Голос был невнятный, пришёптывающий и срывался на кашель. Даша до скрипа стиснула зубы и заплакала. Что он знает? Что он вообще может знать?.. Она была согласна попробовать и, вероятно, в самом деле сдвинуться с места – только чтобы уползти подальше от ненавистного голоса. Некая часть её сознания трезво наблюдала со стороны, понимая, что ей дали лишь временную передышку и ужасу не будет предела, вернее, всё по-настоящему прекратится только с её, Даши, окончательной смертью. Так чего ради кто-то пытался её отвести от благословенного края, вернуть обратно туда, где ждало только продолжение муки…
– Ползите, ползите сюда! – хрипло приказывал голос. – Да шевелись же ты, чёрт тебя побери, замёрзнешь!..
Человек снова закашлялся, и кашель кончился стоном. Даша, лежавшая на боку, очень медленно подтянула колени к груди. С трудом напрягла правую руку, упираясь в пол локтем, и передвинула себя на несколько сантиметров вперёд. Все мышцы сопротивлялись движению, тело просило покоя… покоя…
– Ну, давай, давай, девочка, только не останавливайся, ползи! Ещё немножко! Давай!..
Время от времени Даше начинало казаться, будто она быстро и легко скользила вперёд, совсем как когда-то – школьницей в плавательном бассейне. Но потом ласковая вода превращалась в холодный ранящий пол, и она приходила в отчаяние, понимая, что движется еле-еле, ёрзая почти на одном месте. Ей почему-то необходимо было ползти, хотя она давно позабыла, куда и зачем…
Потом под её плечо проникла чужая ладонь. Приподняла и потащила с собой. Даша вскрикнула и забилась, потонув в бездне чёрного ужаса, но тут же ощутила под собой какие-то рваные тряпки, нагретые теплом человеческого тела, и скорчилась на них, уткнувшись затылком в нечто живое и покрытое, в отличие от её собственного тела, одеждой. Ладонь убралась с плеча, но скоро вернулась с подобием одеяла, очень и очень давно бывшего стёганой курткой. От куртки воняло всяческой мерзостью, но она ещё способна была согревать.
– Даша?.. – спросил вдруг мужчина. – Господи, Дашенька, как вы-то здесь оказались?..
Дашу вроде бы действительно звали именно так, но ответить не было сил. Она замученно сжалась в комок и опять поплыла в никуда сквозь багровые облака, унеся с собой смутное удивление: почему он произнёс это имя?.. И почему голос, на который она в конце концов поползла, с самого начала показался странно знакомым?.. Она уже ничего не слышала и не чувствовала прикосновений руки, гладившей её щёку и волосы. Впрочем, узнать Никиту Новикова было теперь, пожалуй, ещё труднее, чем её саму. Когда-то крепкий и плотный, он страшно осунулся и исхудал, так что тельняшка и старые джинсы, в которых он две недели назад вышел с мусорным ведёрком во двор, теперь висели мешком, в светлых волосах завелись белые нити, а зубов во рту осталась хорошо если половина. Все эти дни и ночи Никите смертельно хотелось добраться до своих мучителей и хоть кого-нибудь из них задушить, а теперь, если только возможно, хотелось того же самого ещё вдвое сильней, но он был беспомощен. Он даже не мог пустить в ход правую руку. Он почти не чувствовал её – от сломанного локтя до запястья, прихваченного наручниками к какой-то трубе.
Проверка на прочность
Ранняя электричка, заполненная невыспавшимися пассажирами, наконец-то одолела городские хитросплетения и замерла у вокзальной платформы. Люди устремились из вагонов, толкаясь и переругиваясь друг с другом. Большинство лиц в толпе были русскими, только из одного вагона вывалился целый табор галдящих цыганок (сплошь беременных либо с детьми на руках), а из самой последней двери, отстав от других пассажиров, вышел подросток-негр. Он был одет в затасканную куртку, из которой к тому же явно успел вырасти. Джинсы, давным-давно купленные в секонд-хэнде, тоже были ему коротковаты, но зато широки. Но он бросался в глаза не этим – мало ли у нас неухоженных пацанов! Человек с намётанным взглядом скорее обратил бы внимание на заторможенный, как у сомнамбулы, ритм движений чернокожего допризывника. Этот ритм не соответствовал ритму толпы на платформе, подросток торчал из неё, словно тонкий ствол дерева посреди реки, и толпа, как река, обтекала его. Подросток прошёл через зал ожидания и вышел на улицу, не вызвав ничьих подозрений.
Если человека с кавказской внешностью, будь то хоть сам воскресший академик Мамардашвили, стражи порядка готовы останавливать на каждом углу, то африканцам, по крайней мере в Петербурге, их служебное рвение пока не грозит. В результате ни одна живая душа не обратила внимания даже на то, что парнишка время от времени запускал руку под куртку и ощупывал нечто, гревшееся у тела. А между тем за пазухой у него ждал своего часа здоровенный эсэсовский тесак, подобранный недалеко от посёлка, на местах прежних боёв.
Пацан долго стоял на площади перед вокзалом. Он смотрел на гаишника, который время от времени останавливал проезжавшие иномарки, и словно примеривался к чему-то. Потом побрёл дальше по улицам…
С компанией Пениса он столкнулся нечаянно, когда миновало, не только утро, но и день, и наступили сумерки. Он вообще-то приехал в Питер не для того, чтобы заботиться о продолжении своей жизни, но желудку этого не объяснишь. Засмотревшись на едоков шавермы у ларька – есть-то хотелось зверски, а денег не было даже на обратный билет, – он наступил на ногу какому-то плюгавому парню с лицом стареющего мужика.
– Ты, пидор чёрный, по ногам, как по Невскому! – заорал Пенис.
– Да иди ты в… – негр на чистейшем русском послал его туда, куда наш народ искони посылает любого несимпатичного встречного.
– Ах ты, сука! Пасть разевать? – изумился Пенис. – Тебе тут чё, Африка? Россия тут! Понял?!!
Негр оскалил белоснежные зубы, ибо не только никогда в Африке не был, но и папеньку своего, оттуда происходившего, ни разу в жизни не сподобился видеть. Тем не менее он сдержался, напомнив себе, что разборки с местной шпаной в его планы опять-таки не входили. Он легко отпихнул Пениса и зашагал прочь от ларьков. Секунду Пенис смотрел ему вслед, потом за спиной дружно заржала вся остальная компания – Гном, Кармен, Фарадей. И, наконец, басом фыркнул Плечо:
– Ну что, блин? Так я и знал – рановато вам в настоящее дело…
Ничего не сказал только Олег Благой. Он и не подумал отказываться, когда его позвали «обкатать» освоенные приёмы в реальной уличной драке. Да и как отказаться! Он же понимал, что лично для него это означало ещё и проверку на прочность. Нет, он был ужасно польщён и со вчерашнего вечера ходил именинником. Но вот добрались до дела… и что-то заворотило у него с души от подобной проверки. Даже обрадовался, когда затевать ссору выпало не ему…
…Если негр думал, что так просто уйдёт, то он весьма даже ошибался. Всего через несколько кварталов, на глухой боковой улице, его догнали всей стаей и окружили под единственным фонарём. Улица проходила вдоль заводского забора, и к вечеру здесь не бывало прохожих. Плечо остановился поодаль и прикурил, наблюдая за учениками.
– Ты, обезьяна черножопая, – снова выскочил Пенис. – Тебя предупреждали, чтоб не нарывался?