Гнедин, конечно, мигом вспомнил Катиного непосредственного командира, потому что такое не забывается. Два метра, писаный красавец, чёрные волосы, яркие сапфировые глаза… Гнедин считал самого себя очень даже интересным мужчиной, но понимал, что в присутствии подобного экземпляра о благосклонном внимании каких-либо дам придётся забыть.
– Спасибо вам огромное, Сергей Петрович, но я лучше подожду, пока Екатерина Олеговна выздоровеет, – отказался он вежливо. – Я с ней, понимаете, очень славно сработался, да и мероприятий на ближайшее время особенных не предвидится… Вы привет ей передавайте, пускай поправляется…
Сергей Петрович пообещал.
Положив трубку, он некоторое время смотрел на телефон с таким выражением, словно мечтал шарахнуть его в стену и распылить на молекулы. Поначалу он хотел «устроить» Кате приступ аппендицита, но выяснилось, что это она уже «проходила». Тогда-то сговорились на почечной колике, благо Катя когда-то перенесла и её и отлично знала симптомы. Теперь она лежала в урологическом отделении «Костюшки»[62] и мрачно подставляла зад под шприцы с баралгином и ношпой, а врачи и медсестры тщетно пытались выжить на улицу Лоскуткова, порывавшегося ночевать в коридоре. Плещеевское поручение, которое отрабатывала Катя, было сугубо конфиденциальным. Сугубо.
Эгидовский шеф расчищал дорогу киллеру Скунсу, и основное препятствие было благополучно устранено.
Сергей Петрович в тысяча второй раз осознал это и вновь почувствовал головокружение. Мосты были сожжены, корабли тоже и Рубикон – перейдён. Оставалось выпить шампанское и разбить об пол бокал…
Плещеев мельком посмотрел на часы и заторопился в прихожую.
– Ты куда? – испугалась Людмила. Глаза у неё были огромные. Она держала на руках кошку и прижимала её к себе, как ребёнка. Сергей подумал о том, что у неё, очень может быть, скоро не останется на этом свете совсем никого, кроме кошки, и сердце болезненно вздрогнуло. Он зашнуровал тёплые кроссовки и спокойно сказал:
– В «Электролюкс», Спичинка. Машину стиральную покупать.
Людмила посмотрела на мужа и что-то неожиданно поняла.
– Я с тобой, – сказала она. – Ой, а там не закрылись? Времени-то…
Плещеев галантно, как на первом свидании, подал ей шубку. И торжественно заверил Людмилу, что «Электролюкс» – это не какие-нибудь замшелые «Хозтовары», а современное фирменное заведение, работающее до двадцати двух часов.
Как вас теперь называть?.
– Эй, Плечо, Джексону не наливай! – Журба вытащил из сложного гарнира дольку маринованного чеснока и с хрустом разжевал. – Ему только сок, он у нас в пилотах. Эх, погоняемся – мама, не горюй! Отвечаю!..
Время было обеденное. Андрей Журба, Женя Крылов и тихвинский звеньевой, которому дружбаны дали погремуху Плечо, зависали в кафетерии «Сладкая ягода». Полное благолепие – тепло, светло и денег за харч не берут. А то! С собственной «крыши»?..
Женя Крылов ковырял вилкой салат и думал о гонке, которая ему предстояла. В «Ягоде» можно было подхарчиться от пуза, и притом весьма даже вкусно, но сегодня, против обыкновения, тихвинцы ограничились закусками и бутылочкой лёгкого вина. Основной банкет предстоял вечером. Нынче они встречали друзей – колесниковскую братву. Собирались перетереть кое-что, а заодно и развлечься.
– У поворота на Чудово надо быть в девятнадцать ноль-ноль, – Журба обращался к Жене и был строг, даже не обратил никакого внимания на проходившую официантку. – Опаздывать нельзя, дело чести!
Торопливо дохлебали кофе с пирогом и тронулись в путь.
По городу Женя вёл белый «Ландкрюйзер» наиаккуратнейшим образом. Плечо, которого Журба с некоторых пор приблизил к себе, даже задремал в тепле на заднем сиденье. Потом джип выкатился на московскую трассу, и Женя придавил педаль газа. Мощный двигатель послушно зарокотал: «лошадей» в нём был такой табун, что чувствовалось – потребуй от него что только угодно, и он всё исполнит, и ещё останется колоссальный запас. И всё это по-прежнему величаво, мягко, без суеты…
Ветер свистел за окнами до самого поста ГАИ в Ленсоветовском. Если кто не знает, здесь дежурят самые вредные и злые менты: любая сколько-нибудь приличная машина ими останавливается и подвергается тщательному изучению. «Ландкрюйзер» Журбы не стал исключением, и Андрей Аркадьевич даже забеспокоился, как бы не приключилось долгой задержки. Он помнил легендарную историю, в которую влип прошлой осенью пулковский лидер Базылев: остановленный гаишниками, Виталя со всей свитой добрых полчаса парился на мосту через Обводный, а когда добрался к себе в штаб-квартиру, то… обнаружил хозяйничающую там группу захвата. Плюс труп лучшего друга, ухайдаканного до сих пор неведомо кем…
…По счастью, злые ленсоветовские менты повода для придирок, как ни старались, найти так и не смогли, и Женя покатил дальше. Белый «Ландкрюйзер» не останавливался до самого Чудова. Уже в кромешной тьме он съехал на обочину и встал там, не доезжая с десяток корпусов до поворота. Время было восемнадцать пятьдесят пять.
– Ну ты даешь! – посмотрев на бортовые часы, восхитился Журба. – Никак за обедом хронометр проглотил?
Его довольный смешок вспугнул дремавшего звеньевого, и тот, выдернутый из сладкого сна, изумлённо спросил:
– А где эта, с искусственным хреном?..
Что ему снилось, один Бог знает.
– Мы её уже присыпали, а хрен тебе по почте пришлют, – фыркнул Журба. Потом очень серьёзно глянул на Женю: – Вот что, Джексон, я с колесниковскими замазался на штуку, что мы их сделаем. Приедешь первым на Среднюю Рогатку – отвечаю пятихаткой. Ну а не сможешь – повешу столько же на тебя. Так что не оплошай смотри.
Крылов промолчал…
В это время на встречной полосе показалась чем-то смахивающая на жабу «Тойота Форраннер». Видно, колесниковские тоже считали, что точность – это вежливость королей. Громадный «Ландкрюйзер» проморгал бы только слепой и «Форраннер», не доезжая до поворота, вильнул к правой обочине, а потом трижды моргнул фарами.
– Они, сука буду! – Журба азартно хлопнул сначала себя по коленкам, потом водителя по плечу: – Валяй, Джексон, мигни им и пристраивайся рядом. Да шевелись ты, сонная муха!.. Жми давай!..
– Бабушка не велит, – буркнул Женя в ответ. Это были его первые слова за всё время пути.
Журба перестал его понукать, и он развернулся, как только на дороге появился просвет. Через минуту джипы поравнялись, и «Форраннер», резко рванув, легко и стремительно улетел с места вперёд.
– Давай!!! – заорал Журба. – Жми, Джексон, покажи Москве, что такое Питер!..
И началось. Обе машины были способны развивать скорость за полтораста километров в час, «Ландкрюйзер» чуть больше, но запруженная трасса сводила на нет его преимущество. Здесь не дашь полной воли горячему табуну под капотом, – изволь считаться с большегрузными фурами, новгородскими автобусами и даже с легковой мелкотой, которую черти носят по пригородным дорогам. «Ландкрюйзер» и «Форраннер» лавировали в потоке, как два слаломиста на спуске, – слепили встречных яркие фары, исчезали за кормой попутные машины, ревели могучие моторы, пищали, отражая обмен мнениями, сотовые трубки в руках двоих вожаков, да квадросистемы надрывались блатной песней:
И когда помру полярной ночью,
То вскрывать не надо, не люблю,
Перешлите в рай меня по почте
К Пасхе иль к Седьмому ноябрю…
Водитель у колесниковских был настоящий ас, это Женя понял мгновенно. Не рисковал зря, не пытался оторваться на бешеной скорости. Ехал очень быстро, но безопасно, уверенно держась впереди «Ландкрюйзера» на расстоянии пяти корпусов. Наконец, изловчившись, Женя ринулся влево и, как следует пришпорив машину, всё-таки достал упорного конкурента. До самого Ленсоветовского шли ноздря в ноздрю, с переменным успехом вырываясь вперёд, но на КПП в благородное состязание вновь не по делу вмешались злые менты. Может, знали, кто ездит на крутом белом «Ландкрюйзере», и решили попортить кровь, остановив его по второму разу. Выскочил сержант в светящейся портупее, махнул полосатой палкой… и всё, гонкам звездец!..
…Джип москвичей пролетел было дальше, но потом… свернул на обочину и встал, поджидая соперника… Мол, отлезут же менты поганые когда-нибудь, тут-то мы и продолжим!..
– Ну, суки, ну, падлы легавые, взорву их куток к едрёне фене!.. – шёпотом матерился Журба. Кроме праведного гнева его распирала гордость за братьев по оружию: – Во люди, по понятиям живут! Давай, Джексон, подгребай к ним, стартуем по новой…
Подравнялись, дали по газам, понеслись. А кончилось дело тем, что на Среднюю Рогатку, сиречь площадь Победы, прибыли синхронно, словно в одной упряжке.
– Ну, бля, Джексон, ты и водила! – Слегка уставший «Ландкрюйзер» остановился в тихом проезде рядом с «Форраннером», и Журба в восторге вытащил из кармана бумажник: – А базарили, никому ихнего спеца не достать!.. Говорю, держи пятихатку!..
…В это время открылась дверца «Форраннера», наружу вылез водитель, и при свете уличных фонарей Женя увидел Володьку Юровского.
Того самого Юровского, которого он как-то пёр шестнадцать вёрст на своём хребте. Солнце палило немилосердно, жутко хотелось пить, а Володька прижимал руки к животу и тоже хотел пить, но Женя ему пить не давал. Во-первых, потому, что пить было нечего, а во-вторых, потому, что у Володьки в животе сидел осколок, и пить ему было нельзя. Постепенно кончилось действие промедола, и Володька начал сперва страшно стонать, а потом кричать, громко, надсадно, возле самого уха. Женя тогда был тоже ранен – в руку. Ночью он слизывал влагу с камней, а Володька не кричал только тогда, когда терял сознание. Дважды Женя бросал его, посчитав мёртвым, и дважды возвращался на сорванный страданием голос, а Володька кричал все тише и тише, и уж точно не гонял бы сегодня на джипе, если бы их вовремя не подобрали свои…
Женя выбрался из «Ландкрюйзера» и пошёл Володьке навстречу. Всё правильно – ещё бы после такой гонки водителям не познакомиться, не похлопать друг друга по спинам… Вот только ноги почему-то были совсем деревянные. Юровский смотрел на Женю во все глаза.