али «Перемену» хорошо, а здесь, в санатории, и подавно сидели как мыши.
Спектакль заканчивался. Вместо того чтобы отправить Сережку с колонию для несовершеннолетних, его наградили медалью за помощь милиции. Эмма стояла на авансцене (освещение плохое, полно темных дыр, как в сыре, и луч прожектора приходилось буквально ловить лицом), прижимая к груди только что подаренный Майором кожаный мяч, за спиной у нее выстроились прочие участники спектакля, Майор (заслуженный артист Раковский) мягким мужественным голосом выводил спектакль к финалу:
– …Ты в первый раз встретил несправедливость – и ты победил ее, но будет время, и ты снова столкнешься с ней, и поймешь, что до конца ее одолеть невозможно, но пусть это не пугает тебя. Помни – не надо бояться темноты, не надо бояться своего страха…
Эмма знала монолог Майора наизусть. Дальше шли слова: «Но бойся собственной трусости, она…»
– Но тру… – сказал Раковский и замолчал. На мгновение сделалось тихо.
– Но трусся бой… – снова начал Майор и замолчал снова.
Эмма-Сережка ткнулась лицом с подаренный мяч, будто готовясь зарыдать.
– Бойственной собости, – неуверенно закончил Майор. – Она…
Друзья и враги за ее спиной крепко обнялись, пытаясь спрятать лица.
К счастью, дети ничего не заметили. Или почти ничего.
Аплодировали долго. В глазах у некоторых девочек Эмма успела разглядеть несомненный влажный блеск.
Заслуженный артист Раковский матерился в мужской гримерке – так, что слышно было даже в дальнем конце коридора.
Эмма сняла мальчиковую школьную форму. Натянула плотные зимние джинсы, ботинки, свитер. Стерла салфеткой грим. Хлебнула чая из термоса.
– Дай мне тоже, – попросила Светочка, ловко набрасывая на «плечики» серый капитанский мундир. – А у меня рогалики есть.
Ирина Антоновна, игравшая Сережину бабушку, развернула кулек с бутербродами.
Перекусили; из соседней гримерки доносился возмущенный голос Раковского и дружный смех «хулиганов» Саши и Вити.
Помреж (костюмерши на выезде не было) отнесла костюмы в автобус.
Смеркалось. За окнами зажглись фонари.
– Прогуляться бы, – сказала Эмма.
– Холодно, – Светочка пожала плечами.
– Пойди прогуляйся, пока они грузятся, – посоветовала Ирина Антоновна.
И Эмма вышла во двор.
Оба монтировщика, осветитель, водитель и радист стояли кружком, курили – красные огоньки светились в полутьме – и болтали о футболе.
– Когда едем? – спросила Эмма.
– Вот докурим – и поедем, – степенно отвечал водитель.
Эмма отошла подальше. Курить в лесу для нее было то же самое, что приходить в оперный театр со включенным плейером.
Снег чуть поскрипывал под подошвами. Снег был оранжевый и синий – по цвету фонарей. От каждого ствола падала оранжевая и синяя тень, а чуть подальше, за забором, лес стоял темный, привлекательный и зловещий, и Эмма подумала, что, будь она по воле злой судьбы ребенком в этом санатории – единственным удовольствием для нее было бы стоять вечером у забора и смотреть на лес, бояться его – и воображать себя там, в темноте…
Ее тронули за рукав. Она обернулась.
– Сережка?
Рядом с ней стоял мальчик лет восьми. В серой курточке со светоотражателями (на рукавах и груди его вспыхивали и гасли, преломляя свет фонарей, молнии, квадраты и латинские буквы). В спортивной шапке, надвинутой до бровей.
– Сережка? – снова спросил мальчик, на этот раз увереннее и радостней. – А меня Данилом зовут…
– Привет, Данил, – сказала Эмма, потому что надо было что-то сказать.
Мальчик переступил с ноги на ногу:
– А я уже в третьем классе.
– Молодец, – сказал Эмма.
Мальчик смущенно улыбнулся:
– Как ты их… Здорово.
– Тебе понравилось? – спросила Эмма.
– Да, – сказал Данил. – Мне очень… У нас тоже есть такие дураки, как те. И ничего им не сделаешь…
– Сделаешь, – неуверенно сказала Эмма. – Если с друзьями…
– Только у нас в классе никто ни с кем не дружит, – сказал Данил.
– Это бывает в санаториях, – возразила Эмма. – Не успели еще познакомиться…
Данил махнул рукой:
– У нас в том, старом классе тоже никто ни с кем не дружит… Только девчонки. И еще подножки подставляют, говорят всякое… Слушай, а ты правда в футбол хорошо играешь? А в хоккей? У нас тут есть каток… И я тебе могу дать свою клюшку. У меня хорошая клюшка. И еще настоящая шайба. Хочешь, покажу?
Эмма почувствовала, что надо удирать, пока не поздно. Парень смотрел на нее, как раньше – за несколько лет до Эмминого рождения – люди смотрели на космонавта Гагарина.
– А еще у меня есть трансформеры. Хочешь, дам? Хоть навсегда? Подарю?
– Мне?!
– Ну да… И еще у меня дома есть компьютер. Ты можешь прийти ко мне домой и поиграть во что хочешь, хоть до ночи.
– Да? Спасибо…
– И у меня есть настольный футбол. И железная дорога. Немецкая.
– Очень хорошо…
– А у моего соседа по парте, в той, старой школе, у него тоже есть клюшка, и щитки, и коньки с ботинками, и маска для вратаря… И еще у него есть старший брат. И у него своя кодла. И как они однажды набили этого Зербицкого! Слушай, а ты…
За Эмминой спиной коротко просигналил автобус.
– Мне пора, – сказала Эмма с облегчением. – Ну, пока.
– Ты еще приедешь? – тихо спросил Данил.
– Я… – Эмма открыла рот. – Мне надо идти.
– А можно я скажу пацанам, что ты еще приедешь в хоккей погулять? А…
– Знаешь что, – сказала Эмма быстро. – Приходи с родителями в детский театр. Там и увидимся.
Видимо, Данил ждал чего-то другого. Глаза его, прежде глядевшие на Эмму страстно и требовательно, теперь заморгали беспомощно и жалко:
– А можно… я скажу пацанам, что если они меня еще тронут, то ты их набьешь?
Автобус просигналил снова. Эмма сделала шаг назад; свет упал на ее лицо. Данил шагнул за ней, всматриваясь.
– Пока, – быстро сказала Эмма. – До встречи.
Взгляд Данила вдруг изменился. Распахнулись ресницы, сам собой разинулся рот. Секунда – и пацан нахмурился, плотно сжал губы, будто не веря своим глазам.
– Я… пошел, – зачем-то сказала Эмма.
– Так ты, что ли… тетя? – едва слышно спросил Данил.
Эмма махнула ему рукой и побежала к автобусу. И, уже упав на сидение рядом со Светочкой, обернулась.
Данил стоял под фонарем, очень маленький и очень одинокий. У ног его лежали две тени – оранжевая и синяя.
– Алло? Ростислав Викторович?
– Саша! Привет… Я уже думал, что ты не позвонишь.
– Здравствуйте.
– Я очень рад, что ты объявился. Честно.
– Да?
– Правда-правда. Ну, рассказывай, как дела? Как успехи?
– Ну, в общем… А у вас как дела? Как здоровье?
– Да ничего вроде, здоров… Работаю вот. Книгу пишу.
– Книгу? А про кого?
– Про жизнь, Саш. Про мир, про математику… Во всяком случае мне так кажется.
– Я не знал, что вы писатель.
– Да я не писатель. Я просто пишу книгу. Это мое любимое дело такое, хобби.
– А когда закончите?
– Не знаю… Я вообще не хотел бы ее заканчивать. Это книга без конца, чтобы каждый, кто захочет, мог дописать что-то свое. Вот ты, например, когда хорошенько выучишь математику…
Осторожный смешок:
– Да я пишу-то с ошибками… У меня по русскому три.
– Это жаль… Это тебе читать надо больше. Чтобы глаза к правильному написанию привыкали.
– А… я и читаю.
– А какая книжка у тебя самая любимая?
– У меня много любимых… Я ужастики читаю… А ваша книжка толстая?
– Не очень.
– А кто ее будет читать? Ее напечатают потом?
– Гм… Скорее всего, нет.
– Как?! Зачем вы ее пишете тогда?
– Для удовольствия, Саша. Для удовольствия. То, что происходит в голове у человека, когда он понимает связь между фрагментом и целым… Когда он прослеживает закономерности… когда он понимает что-то такое в мироустройстве, о чем почти все догадываются, но никто не может сформулировать… Дух захватывает, как на американских горках. Это лучше, чем конфеты, уж поверь.
Молчание.
– Что молчишь, Саша?
– Ничего… Я бы…
– Ладно. Давай, что там у тебя.
– У меня… да мне теперь неудобно. К вам со своей задачей приставать…
– Не стесняйся. Зачем-то ты мне позвонил…
Вздох.
– Ну, в общем, так. Из пункта А вышел поезд со скоростью вэ-один, а через три часа ему вдогонку вышел второй поезд со скоростью вэ-два, и когда второй поезд догонит первый, если известно, что…
Асфальт подернулся ледяной корочкой.
Светофор не работал. Эмма потопталась на краю тротуара, покрутила головой, то и дело упираясь носом в опушку мехового капюшона, и рысцой двинулась через дорогу.
БМВ вылетел из-за припаркованного грузовика. Вернее, не очень-то вылетел – просто явился Эмминому боковому зрению, и что-либо менять было уже поздно. Водитель ударил по тормозам – большая черная машина заскользила, пошла юзом, толкнула Эмму в бок. Эмма шлепнулась на очень холодный и очень твердый асфальт, а машина продолжала двигаться, у Эммы перед глазами имелся кусочек мостовой с примерзшим к ней сухим березовым листочком, Эмма успела мрачно подумать: ну, все.
Машина остановилась.
Эмма прекрасно понимала, что колени ободраны и что колготки, надетые сейчас под джинсами, придется выбросить. И снова подумала, еще более мрачно: ну, все.
Ее схватили под мышки. Кто-то что-то бормотал, причитал и даже как бы жалобно подвывал; обернутая лицом к небу, она увидела над собой большого и очень огорченного человека. Человек был в пиджаке и при галстуке, причем галстук – ярко переливающийся в свете фонарей – выбился наружу и мотался на ветру, почти касаясь Эмминой щеки.
– Как ты? Что ты?!
Эмма скосила глаза. Нижняя ее половина пребывала под машиной – зрелища не для слабонервных.
Человек со свободным галстуком перехватил Эмму поудобнее – и выдернул из-под машины. Эмма впервые почувствовала боль – вытаскивая, он прищемил ей нежную кожу под мышкой.