Дед мой Владислав судорожно сжимал букетик свой гвоздик. Он напялил черные очки, которые никогда не носил и которые совершенно не шли ему, и я видела: он плачет.
На ровном, бетонном, пустом стартовом столе стоял одинокий памятный могильный камень. Опять светило ярчайшее солнце и задувал ледяной ветер. А Денис рассказывал, как спешили испытатели запустить новое грозное оружие, чтобы успеть к седьмому ноября и отрапортовать Хрущеву; как проводили работы на заправленном топливом изделии; как маршал ракетных войск Митрофан Неделин сидел у самой ракеты, подбадривая своим видом солдат, офицеров и гражданских специалистов. И как сработали двигатели второй ступени и прожгли первую, и разлилось ядовитое топливо – тот самый несимметричный диметилгидразин, против которого столь яростно возражал конструктор Королев. И топливо самовоспламенилось, и в огненном аду сгорели люди. Только мужчины, только русские или украинцы, в основном военнослужащие, от рядового до маршала, средний возраст – двадцать восемь лет. А конструктор ракеты Янгель отошел в момент трагедии за бруствер покурить, и Хрущев потом спрашивал его: а ты почему не погиб? – и у того случился инфаркт.
Денис рассказывал это все эмоционально, голос его подрагивал – и к концу короткого повествования плакал не только мой дед Влади-слав – слезу пустили многие. А потом дед Влад возложил к могильному камню свои цветочки, опустился на колени, перекрестился и прочел заупокойную молитву.
Когда мы шли назад к автобусу, весьма подавленные, Елена взяла под руку Владислава моего Дмитриевича и тихо спросила:
– А ваш отец? Он был военным?
– Нет, гражданским специалистом. – После катарсиса, случившегося у могильного камня, дед утер слезы, стал словоохотливым.
– А как его звали?
– Флоринский, Юрий Флоринский. Он у Королева работал, в Подлипках, и вообще не должен был находиться на этой чужой янгелевской площадке. Его рабочее место было на первой. Не знаю, зачем он сюда приехал, за тридцать верст. Есть версия, что Сергей Павлович просил его потихоньку надзирать, что в хозяйстве у Янгеля творится – они были конкуренты, ревниво друг к другу относились. Сергей Павлович с моим отцом еще в Коктебеле в двадцатые планеры вместе запускали, потом оба сидели, чудом не погибли в лагерях, снова встретились в войну в казанской «шарашке», были командированы в Германию изучать нацистские «фау»… Дружили, короче говоря, они очень и были на «ты».
– Простите, вы сказали, что вашего отца звали Юрий. И Флоринский. А вы ведь Дмитриевич и Иноземцев.
– Там целая история. Я незаконный его сын. И я работал с ним долгое время, когда был совсем молодым – там, в ОКБ-1, с Королевым. И даже не знал, что он мой отец. Если хотите, я вам эту историю расскажу[6].
– Хочу.
– Давайте позже, мне надо собраться с мыслями.
Меж тем приближалась кульминация всей нашей поездки – запуск ракеты. Той самой, что устанавливали позавчера на стартовом столе тридцать первой площадки.
Объезжая дыры в асфальте, автобусик наш опять миновал проходную «Байтерека» и потрюхал по пустыне назад, в сторону тридцать первой площадки. Заброшенные казармы с заложенными кирпичом окнами, деревья на крышах, опустелые станции мотовозов… А мне по контрасту почему-то вдруг представилась фантастическая картина: свершились мечты академика Королева, и все эти десятки стартовых столов, построенных на Байконуре, не покинуты. Они действуют, и с них прямо сейчас летают ракеты – и на Луну, и на Марс. Опять – сотни пусков в год, как в шестидесятые, и больше, больше, и стартуют мощные сверхтяжелые «Родины», и антенны дальней космической связи не стоят без дела, а ловят сигналы аппаратов из невообразимой дали, и на полную мощность работает кислородно-азотный завод, а на уникальную посадочную полосу аэродрома «Юбилейный» один за другим садятся ракетно-космические самолеты серии «Коршун»…
Но если широко раскрыть глаза, сегодня здесь летают всего два вида ракет, созданных еще в шестидесятые. И происходит всего семнадцать запусков в год против тридцати китайских.
В степи был раскинут наблюдательный пункт: шатер, автостоянка, пластиковые коробки мобильных туалетов. На парковку заруливали новые и новые автобусы, выходили зеваки: казахские школьники, китайские туристы, жители и гости городка, правдами-неправдами получившие пропуск.
В шатре торговали чаем, пирожками и невзрачными сувенирами. Там раздавали вай-фай, а по стенам висели телевизоры, где шел прямой репортаж со стартового стола. Парила кислородом ракета, в углу бежал обратный отсчет секунд. Была выведена радиотрансляция запуска. Раздавались спокойные, деловые голоса:
– Тридцатиминутная готовность.
– Тридцатиминутная готовность принята.
– Эвакуация стартового расчета.
– Принята эвакуация стартового расчета.
Я вышла на воздух. Вся наша группа разбрелась, заняла места в толпе у барьерчиков. Ракета была хорошо видна среди сооружений стартовой площадки, на расстоянии примерно километра.
За Денисом я наблюдала краем глаза. Он вращался в сферах: с кем-то здоровался, обнимался, вел короткие переговоры.
Пробежал мимо меня, остановился, бросил:
– Хорошее место. Все будет видно. Ты только не снимай старт на видео, не отвлекайся. Смотри своими глазами. А запись я тебе потом скину.
Глаза его излучали любовь. Они как бы говорили: я помню все, что с нами было, и мне этой ночью было с тобой хорошо.
– У нас после пуска традиция. Когда ракета благополучно улетает, мы закрываемся в автобусе и отмечаем это дело. Потом едем в город на банкет. Кафе я уже заказал.
– Хороший план.
– А потом я рассчитываю улизнуть ото всех. – Короткая пауза. – Вместе с тобой.
Я не могла, конечно, закричать: «О да, дорогой! Возьми меня, хотя бы даже прямо сейчас!» Вместо этого кокетливо шепнула, может быть, неудачно:
– Посмотрим на твое поведение.
– Я буду хорошим мальчиком, – очаровывающе улыбнулся он и умчался.
Через несколько человек от себя я видела своих старичков, Владислава и Радия. Они смиренно смотрели, в толпе у барьерчика, на ракету, и никто не знал, что они были в числе первых – тех, кто пять десятилетий назад учили ее летать.
От стартовой площадки по дороге неслись один за другим автобусы, машины и даже пара бронетранспортеров.
Наконец отошла кабель-матча – предвестник старта, как объяснили в толпе. А трансляция по радио шла по-прежнему в спокойном деловом тоне:
– Ключ на старт.
– Есть ключ на старт.
– Зажигание.
– Дается зажигание.
А потом пустыня под ракетой дрогнула и осветилась. Какая-то девчонка в толпе, не в силах сдержать эмоции, закричала на одной ноте: «Ааааа!» Ракета очень медленно приподнялась на столбе пламени. Постепенно пламя становилось все длиннее и длиннее, и его венчало белое сигарообразное тело, которое все быстрее прочерчивало свой путь по небосводу. До нас долетел гул, и он был очень мощным – и впрямь, рокот космодрома.
– Ах-хре-неть, – раздельно сказал рядом со мной немолодой казах в войлочной шляпе.
Ракета поднималась выше, выше, потом она превратилась в светящийся диск. Гул становился все тише, тише, затем диск стал светящейся точкой, а вскоре и она исчезла.
Кто-то в толпе зааплодировал, кто-то закричал: «Ура!!»
Народ стал разбредаться по автобусам.
Элоиза внутри нашего микроавтобуса деятельно раскупоривала коньяк, колу, разливала в пластиковые стаканчики.
Последним на борт поднялся Денис. Он был воодушевленным и деятельным. По глазам его я заметила, что он уже успел выпить.
– Поздравляю, – бросил он, – «Прогресс» уже на орбите.
Все закричали «ура» и стали чокаться одноразовыми стаканчиками.
Шофер начал осторожно выруливать со стоянки, лавируя между чужими машинами и припоздавшими туристами.
– Странно, что-то Талгата на пуске не было, – с тенью озабоченности проговорил Радий. – Он обещал быть. И телефон его не отвечает.
– Он, по-моему, человек пьющий, твой Талгат, – заметил Владислав Дмитриевич с оттенком ревности к вдруг объявившемуся новому другу Радия.
– Но не до такой же степени, чтобы запуск проспать.
– Да он их видел тысячи.
– Обещал же.
– Следовательно, его обещания ничего не значат.
Было смешно наблюдать, как временами два этих старых дружбана начинали препираться, словно мальчишки.
Мы понеслись по пустыне в сторону города. Дед Влад взялся рассказывать Елене историю своих родителей – отца Флоринского и матери Антонины Иноземцевой, которая когда-то, в баснословные тридцатые, работала с Королевым в ГИРДе. Елена внимала.
Потом сидели в кафе – более стильном, чем вчера и позавчера, и тоже на местном Арбате. Выпивали за космос, за ракеты, за любовь. Денис, опять угнездившийся рядом со мной, спрашивал всех, как впечатления от запуска. Арсений в свойственном ему витиевато-простоватом стиле изрек:
– Это похоже на самый первый в твоей жизни оргазм. Ждешь чего-то удивительно необыкновенного, а потом все – вжик – и сразу кончилось. Но тут же хочется еще.
Все заржали, а Денис мимоходом бросил: «Значит, у тебя первый оргазм был не самым удачным», – и Сенька обиделся.
Кто-то следил по телефону за прямой трансляцией Главкосмупра, и скоро пришло сообщение: «Прогресс» состыковался с МКС[7], установив мировой рекорд по скорости стыковки, и все снова зааплодировали и немедленно выпили.
В этот вечер гитары не было, и Радий вскоре засобирался:
– Что-то я волнуюсь за Талгата. Телефон у него вглухую не отвечает. А ведь мы сегодня договаривались встретиться. Я пойду, проведаю его.
– Подожди, – останавливал его дед Влад. – Семья-то есть у него?
– Он сейчас один. Жена к дочери и внучкам в Краснодарский край уехала.
– Радий Ефремыч, – вдруг сказала я, неожиданно для себя и довольно иррационально, – давайте я пойду с вами. – Потом только задумалась и убедилась, что поступаю правильно: нечего отпускать старичка одного. Да и не хотелось сидеть, покорно ждать, пока меня снова, как вчера, отведет к себе домой мой любовник.