– Вообще-то странно, – заметила я. – Она говорила в тот вечер, что устала, пойдет в номер отдыхать. А сама гулять отправилась.
– Женщины! Непостоянство им имя.
– А вы далеко от жилища Талгата с ней столкнулись?
– Да практически рядом. А на что ты намекаешь?
– Смотрите: Елена как-то обмолвилась, что она родом из этих мест. Типа, детство здесь прошло, на Байконуре, юность, в школе тут училась. Вот и получается – ей сколько лет? Около пятидесяти. А Талгату? Под семьдесят. Значит, когда она молодая была, он – в самом соку. Вот и могло быть: он ее, допустим, совратил, а она сейчас приехала ему отомстить. Или Елена его дочка незаконнорожденная. Вон у нее и глазки слегка раскосенькие.
– Что-то ты совсем, по-моему, запридумывалась, – мягко осадил меня Денис.
– А что? – стала защищаться я. – Почему-то убийство Талгата Мусабаевича ведь с приездом нашей группы сюда совпало.
– Придется допросить Елену, – хмыкнул Радий Ефремович. – С третьей степенью устрашения.
– Да вы шалун, батенька, – улыбнулась я. – Какие вам мысли в голову приходят. Третья степень устрашения. Наручнички, ага.
– Мы даже не знаем, в какое точно время убийство произошло, – напомнил Денис. – Что тут говорить о Елене? Или о разоблачающих материалах. Может, это вчера сосед к Талгату за спичками зашел, и они чего-то не поделили.
– Ладно, – хлопнул ладонью по столу Радий. – По-моему, мы начинаем переливать из пустого в порожнее. Давай по последней, на ход ноги, и мы с Викой пойдем.
– Она сегодня останется у меня. Правда, Вика?
И хоть мне самой этого ужасно хотелось, я фыркнула:
– С чего это вдруг?
– Нам надо поработать над документами, – сказал красавчик и обнял меня.
– Ты у меня смотри, орел! – взвился отставник. – Больно быстрый! Девчонку мне не обижай!
– Ни в коем случае, – улыбнулся Денис, продолжая меня обнимать. Я прямо растекалась в его объятиях, и отрываться не хотелось.
– Будешь плохо себя вести, мы тебя с Владькой допечем! У нас длинные руки!
– Хорошо, я учту.
– Она не безотцовщина какая-нибудь. У нее папаша – в университете в Калифорнии профессор. Американский подданный. Если что, устроит тебе неприятности на международном уровне.
– Ладно, ладно, – мягко улыбался мой парень.
А когда заговорившийся, в силу старческой ригидности, и выпивший свою рюмку Рыжов наконец ушел, Денис начал прямо в коридорчике ласкать и целовать мое лицо и руки, а потом мягко повлек в сторону спальни.
Радий Ефремович Рыжов был решительный малый. С младых ногтей – и до старости. Особенно в том, что касалось женщин.
Однажды он Жанну упустил. Не сберег, не уговорил, не додавил. И ее убили. Поэтому потом в течение своей долгой жизни он делал все, что мог, все, что только было в его силах, чтоб завоевать женщину. Покорить и победить. Ради ее же блага. Ради ее же защиты.
Иногда это не приносило в итоге счастья – как с женой Эльвиркой. Хотя, если разобраться, Машку вырастили, выучили. А что может быть важнее в жизни, чем дать новую жизнь?
Так думал отставник, шагая по вечерним улицам Байконура в сторону гостиницы. Этот город когда-то рос на его глазах, каждый год прибавлялись новые дома и целые кварталы. А теперь он потихонечку умирает.
От улицы 50-летия Советской Армии (нынешнего проспекта Абая) Радий срезал дворами – ноги помнили, как быстрее пройти к главной площади и штабу. Во дворах четырехэтажек было грязно. Сушилось белье. Никаких фонарей, только бессонная вывеска бара в каком-то полуподвале.
Рыжов пересек по диагонали центральную площадь – от универмага (сейчас закрытого, но увешанного лампочками) к гостинице. На противоположной стороне белел за памятником Ленина недоразрушенный Дом офицеров.
Обычно здесь, на площади, ставили елку, и в новогоднюю ночь, уложив детей, сюда приходили молодые офицеры с женами. А постарше – с детьми. Собирался целый город. Было шумно, пьяно и весело. Разумеется, если ты не был в ту ночь на боевом дежурстве.
Рыжов спешил. Опрометчиво он оставил Елену на целый вечер с Владькой. Хотя кто знал, что так все обернется с Талгатом? Да и потом, Владька ему не конкурент. Он всегда интеллигент был, слишком хлипкий и трепетный. Начинает с дамами разводить турусы на колесах: бе, ме. А с ними надо просто: быстрота и натиск. Бац – и на матрац.
Но, войдя в гостиницу, сначала заглянул к себе. Разделся, выпил креона – что-то поджелудочная от алкоголя и беспорядочного питания начинала пошаливать. Взял слегка початую бутылку коньку.
Разумеется, он помнил, где живет Елена. Постоял у ее номера, послушал. За дверью было тихо, но свет горел. Бывший ракетчик вежливо постучал. Она отворила, не спрашивая кто. Была в стильном спортивном костюме, в тапочках. Значит, Владька никакого успеха не добился и был, надо думать, вежливо послан. Ну и правильно. Ну и молодцы.
– Есть важное сообщение, – сказал он с порога.
Она, не чинясь, пропустила его.
– Присядьте.
– Талгата убили, – выпалил он.
– Да вы что?! Это тот ваш друг-отставник?
– Да-да. Мы были сейчас у него. Только вы никому пока. Мы из его квартиры сбежали. Он там лежал в коридоре, в луже крови. Мертвый.
– Боже, какой кошмар!
– Да, давайте помянем.
– Мне чуть-чуть, чисто символически. – «Всегда в моей жизни женщины просят наливать чуть-чуть, чисто символически. Никто не требует: ты что, краев не видишь?» – усмешливо подумал офицер в отставке.
Рыжов разлил, женщина достала шоколадку. Пока все шло в верном направлении.
Выпили, не чокаясь.
– А ведь я вчера ночью вас встретил прямо у дома Талгата.
Она расхохоталась:
– Вы намекаете, что это я его?
– Я-то нет, ни на что не намекаю, а вот Вичка, Владькина внучка, серьезно так думает.
– С чего бы мне убивать этого Талгата?
– А с чего вы вообще сюда, на Байконур, снова вдруг приехали?
– Ох, мой дорогой, это такая длинная история!
– Мы ведь никуда не спешим.
Она повертела в руках опустевший стакан. Здесь, в гостинице, стаканы были граненые, как пятьдесят лет назад. И коньяк тогда был на полигоне в большущем дефиците. Долгое время – полный сухой закон. Офицеры и спецы в основном принимали внутрь спирт. Кто-то предварительно разводил, Радий пил чистоганом, девочкам, если их каким-то чудом удавалось заполучить в компанию, подкрашивали вареньем или компотом.
Рыжов понял невысказанную просьбу, налил даме. И себе тоже.
– Вы только не частите. Любите выпивать? Что я с вами, пьяным, буду делать?
«Ход ее мысли мне нравится, – подумал он. – Она уже заботится, что ей со мной придется что-то делать», – а вслух сказал:
– Не извольте беспокоиться, я держу удар хорошо. Вы обещали рассказать свою историю. – «Когда дама рассказывает, а ты покорно внимаешь, это их расслабляет. Только надо не терять темп, не давать им совсем забалтываться».
– А я ведь вас помню, – сказала она мечтательно.
– Да ну? – изумился он.
– Конечно. Я на ваш сольный концерт ходила, в Дом офицеров. И вы еще всегда на праздничных «сборниках» выступали. Мне очень нравилось.
– А что мы все на «вы»? Может, на брудершафт выпьем?
– Нет, пока рано, – загадочно улыбнулась Елена.
– Вы про Байконур былых времен все помните?
– Конечно. Я ведь и родилась здесь. В роддоме при госпитале.
– У меня там тоже дочка на свет появилась. Машка моя.
– А потом я школу закончила – и как оборвала все. А в перестройку и родителей к себе в Ленинград перетащила. Очень своевременно, как выяснилось. Сейчас-то их, увы, уже нет с нами.
– И никого здесь у вас совсем не осталось? – Рыжов, конечно, имел в виду другое: «Может, и вправду Талгат и есть тот, ради кого ты сюда сорвалась?»
– Был кое-кто.
– Был?
– Да нет, он живой, только для меня теперь уж точно все равно как умер.
– Значит, тут замешан мужчина. И вы ради него сюда сейчас приехали.
– В каком-то смысле. Но в очень небольшом. А главное – хотелось снова в детстве оказаться, к родному Байконуру прикоснуться.
– Мужчина, – напомнил Радий. – Давайте про него.
– А вы ревнуете! – засмеялась она.
– Конечно.
– О, это старая, как мир, история. Школьная любовь. Рассветы над Сыр-Дарьей, лавочки в парке, последний ряд в кинотеатре «Сатурн». Фильм не про любовь, про космос – «Козерог-один». И все вокруг – и мои родители, и его, и даже учителя – все только и шептались, да что шептались – в открытую говорили: что за прекрасная пара, совет вам да любовь! А потом – выпускной, аттестаты… Школы здесь, в городке, как вы знаете, прекрасные, учили нас блестяще, особенно по точным наукам. Для нас все вузы были открыты. И я все просила его: Юрочка – его Юрой зовут – Юрочка, поедем в Ленинград! Мне особенно в Ленинград хотелось, не в Москву, не в Ростов какой-нибудь. Такой прекрасный город, нас туда на экскурсию в девятом классе возили, и я влюбилась в него. Я просто бредила им: Фонтанка, Мойка, мосты, белые ночи… А он ни в какую: не хочу в твой Ленинград, хочу быть ракетчиком, как батя. Ну, и ссорились. И разругались в прах прямо на выпускном. И он уехал в свое РАУ[8]. А я в Питер свой бросилась и легко в ЛИТМО, институт точной механики и оптики, поступила.
– О, ЛИТМО – серьезная контора!
– Я знаю… На зимние каникулы на первом курсе вернулась сюда, надеялась, конечно, его застать, но он чего-то там натворил в казарме, и его не выпустили. Ну, нас как-то родители, на расстоянии, все-таки помирили, стали мы писать друг другу. Но междугородняя любовь – не то, и он не любил эпистолярный жанр, да и я тоже. К весне письма прекратились. А потом, после первого курса, я домой возвращаюсь – и сразу, в первый же день, с ним сталкиваюсь. Неподалеку, на пляже, на берегу Сыр-Дарьи. А он – с какой-то девушкой. Вот, Елена, познакомься, моя жена. Жена?! Не невеста, не подружка, не знакомая? Жена?! Да, говорит, мы в мае поженились, прямо в Ростове, практически тайком, никого не спрашивали, на свадьбу не приглашали, одни только свидетели, да в «Золотом колосе» вчетвером посидели. И она такая смотрит на меня с превосходством, ухмыляется. Казачка, кровь с молоком! Потом разжирела, корова, мне докладывали, сто семьдесят кило весила!.. Знала она, конечно, от него, дурака, про нашу школьную любовь, догадалась сразу, кто я ему и что тут между нами творилось. А я ему там, прямо на пляже, при ней, выложила: «Гаденыш ты, Юрка! И не будет тебе счастья никогда, раз ты так со мною поступил!» В общем, в итоге все и получилось согласно м