Я открыла технический отсек в ванной – и сразу об унитазе забыла. Потому что на небольшой импровизированной полочке, которую образовывал с трубой запыленный железный уголок, лежал телефон. Да, новенький мобильник.
Я повертела его в руках. Это точно был телефон Дениса. Чехол с изображением мультяшной космической ракеты. Тоненькая трещинка на защитном стекле. Да, его аппарат. Но что он тут делает?
А вскоре вернулся он сам.
И еще одна странность: утром, когда Диня уходил, на нем была другая футболка. А та, что он надел сейчас – я ее никогда не видела. Совсем новая.
– Ты где-то переодевался? – с ходу спросила я. Он чуть смутился, завис.
И это вкупе с утренним женским звонком как-то напрягло меня.
А еще – телефон, оставшийся в туалете.
– Да вот, решил прикупить, – ответил он про обновку.
– А старая где?
– А, – легкомысленно махнул он, – выкинул.
Я не хотела устраивать никакие разборки, но все равно спросила:
– А зачем ты телефон в ванной оставил?
Он ушел в глупую несознанку:
– Какой телефон? В какой ванной?
– Да свой собственный! В техническом отсеке!
Он ничего не отвечал, чуть покусывая губу, а потом вдруг – я даже не поняла, что случилось – рука его дернулась по направлению к моей голове, я почувствовала сильнейшую боль, которая, словно взрыв, пронзила мой мозг, после чего наступила темнота – и забвение.
Очнулась я лежащей на своей кровати, руки плотно связаны в запястьях за спиной, ноги стянуты веревкой в лодыжках, во рту и горле – кляп.
Денис
Большой минус всего происшедшего – что ни о чем никому нельзя рассказать.
Даже самому близкому человеку. Например, тебе. А что? Конечно, ты стала мне близка за последние две недели. Практически теперь мы как родные люди. Даже жаль будет навсегда расставаться.
Но все равно тяжело, что приходилось все время держать язык за зубами. И сдерживаться, как бы чего не ляпнуть. А я ведь по психологическому типажу экстраверт. Да и работа такая. Экскурсовод, организатор. Шутка ли! Все время на людях, все время с людьми. Постоянное общение.
Так что невысказанное очень меня в последнее время мучило. Поэтому устраивайся поудобнее, до утра у нас с тобой еще много времени. Ты лучше перекатись, ляг на бок, так связанные руки меньше затекать будут. Я ведь в десантуре служил, и нас подобного рода штучкам учили. Э, нет, не мычи, развязать я тебя не смогу. И кляп изо рта вытаскивать тоже не стану. От греха подальше. Береженого бог бережет. Для твоего же блага. Мало ли какая глупость тебе в голову взбредет.
В общем, если хочешь, слушай. Все равно тебе больше делать нечего.
История эта началась года два назад, когда я уже постоянно жил и работал на Байконуре. Снимал квартиру, встречался ни шатко ни валко с Наиркой, которая на почте работала – она в нашем рассказе еще появится. Друзьями и знакомыми обзавелся, перед Главкосмоупром прогибался, потому что имелась у меня идейка собственное дело на космодроме замутить. А трудился я в ту пору экскурсоводом в местном музее – но не в том, что на второй площадке, куда вы со стариками и Сенькой не пошли, сговаривались тогда на лавочке про Талгата. Нет, я трудился в другом музее – в городе, в Доме культуры. Люди к нам все-таки от нечего делать ходили. И хоть крыша подтекала, и организовано все было по-дурацки, но экспонаты там были подобраны классные. К примеру, катапультируемое кресло для пилотов «Коршуна». Или кусок тормозного парашюта этого же орбитального самолета. Или макет экваториального старта.
И вот однажды меня директриса вызывает, очень взволнованная: надо, говорит, провести частную экскурсию для одной важной персоны. Хорошо, говорю, пожалуйста. Для нас подобные визиты – далеко не новость. Многие богатые туристы на самом деле хотели индивидуального обслуживания, да и не так это дорого. А директриса: это очень, ОЧЕНЬ богатая дама. Недавно ее компания экваториальный старт купила. И теперь эта леди в космической отрасли осваивается, на «Юбилейный» аэродром на своем самолете прилетела.
Так мы и познакомились с Натальей Георгиевной Бабчук. Однажды, не сразу, конечно, а когда наши отношения уже кое во что перешли, я по поводу ее фамилии пошутить попытался – и ты бы видела, каким ледяным презрением она меня облила! Одним взглядом отшила – я его никогда не забуду. После него мне немного понятней стало, как она многомиллиарднодолларовой компанией руководит и как ее тысячи людей беспрекословно слушаются.
Ты, наверное, спросишь – и, полагаю, тебе это важно: любил ли я ее?
Конечно.
В нашей связи была порочность, заданная внешними условиями. Эта порочность придавала отношениям дополнительного перца.
Мне и тридцати нет, а ей – за пятьдесят.
Мне так забавны были ее постоянные заботы-ухищрения казаться моложе. Занятия спортом, гимнастика, маски, блин, красоты. Когда мы проводили ночь вместе – нечасто, впрочем, это случалось, – она в ванной комнате проводила, перед тем как возлечь, минут сорок, не меньше. И все равно – ее подвядшая кожа, подвядшее тело, как переспелый, чуть подгнивающий фрукт. Что-то в обладании ею было особенно порочное.
Да, касаться ее тела, тронутого временем. Юзать его.
И еще, конечно, что меня почти в прямом смысле подкупало – она была сказочно, фантастически богата! Как Крез. Для нее не было вообще никаких преград, или барьеров, или тормозов. И не возникало вопросов: «А можно?» Или: «А когда будет можно?» Или: «Ах, надо выбрать время (и денег)». Нет, если ей чего-то хотелось, она приходила и брала. Или – давала мне, если чего-то хотел я. А она при этом считала полезным и нужным удовлетворить мое хотение.
У нас ведь так и началось. Я обмолвился, что никогда не был в Венеции. А не прочь. Она размышляла не долее пяти секунд. У нее голова работала как БЦВК – бортовой цифровой вычислительный комплекс. Вообще в тот раз практически не задумалась. Потом спросила: у тебя загранпаспорт есть и шенген? Я ответил: да. Она кивнула. Ушла в ванную, уединилась. Я уже понимал: там ее никогда не надо беспокоить. А через полчаса вышла – и: едем.
– Куда?
Она не ответила.
Она была не совсем женщина, конечно. Или даже совсем не женщина. В том смысле, что ваш пол обычно болтлив чрез меру. Вы выдаете слишком много лишней информации. Проще сказать: трещите без перерыва. А эта – нет. Крайне скупа на слова. И если не хочет говорить, даже на твой прямой вопрос не отвечает. И это подкупало. В сочетании с тем, что внешне она очень женственной была. И, с поправкой на возраст, весьма и весьма секси. Но при этом очень по-мужски держала всегда всю ситуацию под контролем. И только иногда, очень редко, в постели, расслаблялась. И начинала без умолку трещать, лепетать. И стонать, и кричать.
…Ты лежи, лежи, Вичка. Не надо сучить ножонками и так громко ревновать. С тобой мне тоже неплохо было, чего уж там…
Так вот, в тот момент Наталья просто сказала мне: поедем. И даже не проговорила ничего – какие там взять вещи. Просто: тебя не будет два дня. Если есть, кому надо знать об этом, пре-дупреди. Или по работе условиться. По дороге им всем из машины позвонишь и скажешь.
– А куда мы?
Опять без ответа. А потом я уже и спрашивать в подобных случаях перестал.
В этом есть что-то крамольное, запредельное – когда тобой распоряжаются. Как вещью. Как игрушкой. Но и подкупает подобное обращение, конечно. Действует как мощный афродизиак. Расслабляешься. Становишься текучим, податливым. Милым.
Она так распоряжалась людьми, как в древности – я читал – главные советские конструкторы распоряжались. Королев, например. Как он встречал человека в коридоре ОКБ в Подлипках: ты летишь со мной на полигон. Прямо сейчас. Если надо позвонить жене – из моей машины сможешь. И через несколько часов полета привозит нужного ему человека сюда, на техническую позицию.
А я ей, значит, нужен был. Для сексуальных утех? Ну, это слишком плоско. Вы ведь, женщины, вообще шире и богаче нас устроены, не правда ли? Это только нам, мужикам, один секс подавай. И Наталья, конечно, на меня запала. И хотела рядом с собой иметь. И наслаждаться – во всех смыслах. Но и я ею, безусловно, упивался. А почему нет?
Меня ее властность, решительность и умение брать очень подкупали. Нет, я не мазохист, но, наверное, в этом что-то есть – наслаждаться от того, что безоговорочно подчиняешься госпоже.
Но зато я с ней в постели отыгрывался. И там мы ролями менялись. Там она, наоборот, любила подчиняться. И мою над ней власть. И уж там она меня просила-умоляла. И на коленях, во всех смыслах, стояла. И сама была податлива, как воск, влажная и растекалась. А я над ней – властвовал.
Впрочем, оставим секс за кадром. Это все принадлежало только нам. Скажу только, что в кроватке мы с ней в резонанс попадали. Уж подобные вещи я чувствовать умею.
Ну и антураж, конечно. Это не моя съемная панелька на Байконуре. И не эта твоя однушка на проспекте Мира. Вот и в тот раз: сели мы с ней на заднее сиденье ее «Роллс-Ройса» – для нее специально даже «Роллс-ройс» на космодром пригнали. Ни на КПП, ни в городе, ни на въезде на космодром ее машину не досматривали, пропуск не проверяли. Мы даже в очереди на досмотр не стояли – проскакивали по резервной полосе. Потом неслись по скверным космодромским дорогам без обочин. От шофера она отгораживалась обычно стеклом.
– Я хотела здесь вертушку в аренду взять. По площадкам летать. Но нет, они говорят, не положено. Вертолет только для Главкосмоупра.
Мы прибыли тогда на аэродром «Юбилейный». Тот, где закончится вскоре ее жизненный путь. Но пока до этого было далеко. Пока она была в силе и славе.
Впрочем, она и в тот момент, когда умерла, пребывала в силе и славе. И думала, что и дальше пребудет в них. И потому погибла счастливым человеком.
И вот еще один КПП на въезде на аэродром – и мы на летном поле.
Невероятной длины посадочная полоса. По вложенным усилиям – наверное, самая дорогая в мире. Она предназначалась, чтобы здесь садился советский космический самолет «Коршун».