– Кто? – спрашиваю. – Полиция?
– Нет, – говорит, – звонил из Москвы какой-то чел. Представился внуком Рыжова. Ты знаешь, – орет, – Рыжова ведь тоже убили!
Конечно, по-хорошему Наирку тоже следовало убрать. Но что-то я тогда в Байконуре пожалел и не подумал, как оно дальше будет. А сейчас – не поедешь же туда за этим специально. Да и времени нет. Самолет у меня отсюда, из России, утром завтра.
Короче, спрашиваю мою письмоношу: «Что ты этому Арсению сказала?»
А она:
– Все рассказала про то, как послала письмо. Что Талгат мне завещал отправить в случае его смерти.
– И про флешку внутри сообщила?
– И про флешку!
– Ну ты и дура! – наорал я на нее. Она зарыдала, я трубку бросил. И понял, что Арсений тоже, конечно, попал. Если б еще он не был компьютерщиком… А так – он слишком много поймет, даже если сами видеофайлы не увидит. А вдруг Рыжов мне перед смертью соврал, и он все-таки сохранил их на своем допотопном ноутбуке? При мысли об этом мне стало жарко. И я понял: Сеньку тоже придется убирать.
Звонить, договариваться о встрече я с ним не стал. Совершенно не нужно – еще сболтнет кому-то. Поехал к нему наудачу.
Но предварительно заглянул сегодня на Рижскую, в Крестовский универмаг, купил себе за наличные охотничий нож. И еще – новую бейсболку и большие темные очки. Взял на всякий случай майку – дело мне предстояло кровавое, как говорится, возле сажи ходить и не испачкаться. Майку сунул про запас в сумку. Потом вернулся к тебе – ты уже из квартиры свалила. И вот тут совершил, наверное, ошибку. Первую за все время. Во всяком случае, ты меня спалила.
Да, чтобы меня не вычислили по билингу, оставил свой телефон дома. Но лучшее, оказалось, враг хорошего! Кто ж знал, что ты начнешь на задворках ванной ковыряться!
Домашний адрес узнать в наш век интернета ничего не стоило. Главное, чтобы Сенька оказался дома. Ну да он ведь компьютерщик, домосед.
Он мне открыл, удивился – но ни о чем, судя по лицу, не догадывался. Так называемые хорошие люди – они такие. Им трудно представить, что в мире есть Подлость и Зверство. И что они ходят с ним где-то совсем рядом.
А дальше все шло по накатанному. Без долгих рассусоливаний – удар ножом в шею. Удивление, поток крови, короткая агония.
Жаль, в этот раз я не уберегся. Пришлось майку переодевать.
Потом я вышел на берег Москвы-реки и сумку с окровавленной майкой и ножом в нее забросил.
Мои московские гастроли кончались.
Ты хочешь меня спросить, наверное, что я собираюсь делать дальше? Не волнуйся, моя дорогая, со мной теперь все будет хорошо. Завтра утром у меня самолет. Я лечу… Впрочем, какая разница, куда я лечу! Главное, мир большой, и в нем есть теплые края. Денежки, что я получил сначала от моей полюбовницы Натальи, а потом от Игоря Михайловича, уже благополучно там приземлились. Конечно, на всю оставшуюся жизнь мне не хватит, но на пару лет – вполне. А дальше будет видно. Может, заарканю какую-нибудь новую богатую вдовушку. Да, светает. Скоро утро. Скоро мне ехать в аэропорт.
Вика
Конечно, я понимала: после всего, что Денис мне рассказал, он меня в живых не оставит. И все, что между нами было, вряд ли его остановит – как никакие чувства не помешали ему убить престарелую любовницу Бабчук.
А потом – расправиться с Талгатом, дедом Радием и тем мужиком в квартире на Байконуре. И с Сенькой.
И я понимала: спастись я могу только сама. Ниоткуда со стороны помощь не придет. Я связана, в горле кляп. Мы за железной дверью, и никто не знает и даже не догадывается, что мы вдвоем здесь, и что Денис – убийца. Поэтому рассчитывать я могла только на себя. И мне следовало так вести себя, так все продумать и действовать, чтобы он – нет, не сжалился, на это я не надеялась и никаких иллюзий не питала, – чтобы победить его.
Московское СИЗО номер шесть, в просторечии «Бастилия», научило меня: если ты выходишь с кем-то на бой, будь готова убить. Иначе нечего и затевать драку. Ты должна быть абсолютно безжалостной, как животное. И долой рефлексию! Самый удобный прием, чтобы выиграть в схватке, – ударить отверткой в глаз. Поскольку, для того чтобы выжить и одержать верх, все средства хороши. Ты защищаешь самое дорогое, что у тебя есть: свою собственную жизнь. Любая хитрость, уловка и даже подлость приветствуются.
Я застонала через кляп, пытаясь добиться, чтобы Денис меня освободил, дал возможность сказать. Он, расчетливый ублюдок, подошел вплотную, приставил свой нож прямо к моему горлу. Я почувствовала холодок стали. Он ослабил кляп, вытащил его.
– Ну? Чего тебе?
– Я не буду кричать, клянусь. Пожалуйста, дай мне воды.
Он, видимо, впечатлился тем, что я не стала молить о пощаде. Снова заткнул меня кляпом, принес из кухни стакан воды. Вытащил тряпку, дал пить, но нож по-прежнему держал у горла.
– Я подумала, – сказала я, напившись, – получилось хрипло и жалко, – может, мы с тобой займемся любовью, напоследок? Мне очень нравится с тобой этим заниматься.
Я видела: он прикидывает варианты, а сама идея ему понравилась – видимо, его возбуждало насилие, он тащился от него, получал удовольствие, какое-то особенное удовлетворение.
Как с Бабчук, которую он трахал перед смертью. Перед ее смертью. Но при этом он, конечно, боялся подвоха. И как бы меня не упустить.
– Ты можешь не развязывать меня, так даже интересней. В каком-то смысле.
Я видела: идея поиметь меня, связанную, беспомощную, завела его. Она соблазняла его, ласкала душу, вдохновляла сердце, постепенно горячила и становилась для него нестерпимой.
Однако он, конечно, трусил. Опасался козней с моей стороны. И просчитывал, как все-таки можно все устроить. Но наконец решился.
«Молодец, умничка, так держать».
Я надеялась, что он развяжет мне хотя бы ноги – в самом деле, как заниматься любовью со связанными щиколотками! Но он этого не сделал, только рывком сдернул с меня брюки с трусами до колен и плотоядно прорычал: «Будет тесновато, конечно, но так даже приятней». И рот по-прежнему не освобождал. Я показала ему – мол, пожалуйста, вытащи кляп, мне тяжело и неудобно, я задохнусь. Он сказал:
– Ладно, но только смотри, – и он опять поднес лезвие к самой моей сонной артерии.
– Хорошо-хорошо, все будет так, как ты захочешь.
И он лег на меня сверху.
Человек, особенно мужчина, многое может держать под контролем.
Почти все и всегда.
Кроме одного момента, когда у него в голове взрываются фейерверки и вспыхивает салют. Он очень краток, этот момент, но он всякий раз все-таки случается, и в этот момент мужик не владеет собой, он беззащитен. И мне надо было его точно поймать, этот сладостный миг.
И именно в ту самую секунду – он лежал на мне и дергался, и тяжело дышал, однако я чувствовала холодную сталь у своего горла – а потом застонал-зарычал – и вот тут-то нельзя было упустить: я цапнула его зубами и глубоко, как тигрица, впилась в шею.
Абсолютно никаких колебаний, совершенно никакой жалости.
Он дернулся и не успел воспользоваться своим кинжалом. На меня сверху хлынула его кровь. Что-то забулькало. Он захрипел и в отчаянии схватился обеими руками за горло.
Я скинула его с себя. Он попытался вскочить, но ноги подломились, и он упал на кровать. Все вокруг заливалось его кровью.
Я тоже свалилась с тахты. Рядом упал его нож. Я подкатилась к нему, взяла в руки и стала перепиливать веревку, связывающую мои запястья.
Тело Дениса на кровати несколько раз дернулось и замерло.
Когда-то я любила его.
Скоротечно, но очень-очень сильно.
И я могла бы простить ему многое. И связь с Бабчук. И даже ее убийство. И убийство мало знакомого мне Талгата и совсем неизвестного Корчнева. И даже, даже деда Радия, веселого, ясноглазого, остроумного – в конце концов, дед старый, сколько ему оставалось и безо всякого Дениса!
Но вот Сеньку, моего милого, нелепого полубрата – нет, его я Денису простить не могла.
А сейчас речь шла не о прощении. Шла борьба за жизнь.
И я в ней победила. А Денис проиграл.
После долгих попыток я наконец перерезала веревки, спутывавшие мне запястья, и схватила Денисов телефон – он валялся у кровати, на куче его одежды.
Я набрала 112 и произнесла:
– Приезжайте, я убила своего любовника.
Арсений
За шесть часов до описанных событий
Денис переоценил себя. И оказался неправ.
Потому что Сенька сразу понял, что к чему, когда его увидел. Без предварительного звонка, на пороге собственной квартиры в Братеево.
Арсений моментально догадался: его пришли убивать. И поэтому понял: к Денису нельзя поворачиваться спиной. И надо быть настороже. Очень и очень настороже.
Вот только он совершил другую ошибку: не рассчитал, что все случится так сразу. И не успел не то что про-думать, но даже толком по-думать, как будет защищаться и звать на помощь.
Потому что едва за Денисом закрылась дверь, ведущая в квартиру, он выхватил нож и ударил Сеню в горло.
Но тот все-таки был напряжен. И отчасти готов. И сумел слегка отпрянуть и наполовину отвернуться.
И нож ударил в ключицу, рассек кожу, соскользнул, а потом все-таки ударил в горло, но не с рассчитанной силой, и на излете. Поэтому он чудесным образом не рассек ни яремную вену, ни сонную артерию.
Но крови все равно оказалось много. Заливаясь ею и схватившись за горло, Арсений упал. Упал ничком и, изо всех сил сжимая рану, притворился мертвым и только думал: только бы он не добил, только бы не добил!
Но Денис испачкался кровью и пошел в ванную мыться и менять футболку.
А сознание тем временем ускользало от Сени, и он мучительно думал: только не спать, только не спать.
А когда Денис наконец вышел из квартиры, Арсений нашел в себе силы подняться и, продолжая зажимать рану, доковылял до соседней квартиры, где жил его приятель врач.