И пожилая барышня, что охраняет ведущую в зал дверь, косится на их группу неодобрительно.
Проходя мимо нее, Анна Юрьевна заискивающе улыбнулась, в ответ получила суровый взгляд и напоминание о том, что нужно отключить сотовые. К местам своим пробрались очень вовремя, едва расселись, как погас свет, оркестр затих, и занавес с шорохом начал подниматься.
Но что удивительно, ей вдруг показалось, будто Мишка рядом, и он смотрит на нее!
Анна Юрьевна даже поглядела по сторонам, но тут же отругала себя за глупость.
От недосыпа и переживаний мерещится невесть что…
Антона выдернули из сна самым бесцеремонным образом – потрясли за плечо.
– Че за дела вообще? – забормотал он, пытаясь натянуть на голову одеяло и не понимая, отчего его нет.
– Вставай, сладкий мой, – пропели в ухо противным гнусавым голосом. – Пора.
Антон дернулся, открыл глаза.
Он лежал на кожаном диванчике в приемной Босса – тут он ночью и заснул, когда выяснилось, что беглый пацан исчез неведомо куда, и даже хваленая парочка оказалась не в силах взять его след. Сверху нависала ухмыляющаяся физиономия рыжеволосого Охотника, у дверей стоял бледный, такой спокойный, уверенный и свежий, будто не было суматохи последних суток.
– Шевели копытами! – прикрикнул рыжий и провел рукой по шевелюре, где – сейчас Антон точно видел – ползали букашки, может быть, вши или тли, а может, вылезшие из мозга тараканы.
У Антона болело все тело, согнутые ноги занемели, голова казалась тяжелой и пустой, словно котелок после трапезы. О том, чем они занимались вчера, в частности ночью, вспоминать совершенно не хотелось – если менты его найдут, то даже Босс не отмажет, если вообще захочет отмазывать.
– Сейчас, в лучшем виде, – протянул он и попытался подняться.
Рыжеволосый помог, ухватил лапищей за локоть, и касание его оказалось противным, как у покрытого слизью осьминога.
– Сам я! – буркнул Антон и, зевая на ходу, зашагал следом за Охотниками.
Они прошли через офис, пустой и тихий, спустились на первый этаж, протопали мимо охранников, которым не повезло оказаться на дежурстве в воскресенье. Забрались в буро-кирпичный джип, и тут он задремал, несмотря на бешеные рывки машины и оглушающий рев мотора.
Но проснулся на этот раз сам, когда они притормозили, и не так как раньше, на светофорах, а основательно.
– Где это мы? – сказал Антон, протирая глаза.
– На Театральной площади, коллега, – с издевкой в голосе сообщил рыжеволосый. – Невозможно не отметить выдающееся архитектурное строение в виде греческого храма искусств, где и скрылся наш беглец.
– Он внутри, – добавил бледный.
– Очень хорошо. – Рыжеволосый обернулся и посмотрел на Антона в упор: мутно-зеленые, как его язык, глаза слегка переливались, точно пульсировали, а на щеке невероятно быстро набухал гноем прыщ. – И мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы пацан покинул его незаметно. Нас трое, а значит, мы в состоянии эффективно перекрыть все выходы, и главный, и служебные…
– Прогноз положительный, вероятность захвата – девяносто процентов, – выдал бледный.
– Дайте хоть кофе-то выпить! – заявил Антон. – А то такое дело, я усну и в сугроб упаду!
– Вон там, на углу, кафешка открытая. – Рыжеволосый показал пальцем, словно недоумку. – Пятнадцать минут у тебя есть.
Антон в «норматив» уложился с запасом, вернулся к Большому театру проснувшимся и немного ожившим. Тут выяснилось, что Охотники разработали, как выразился бледный, «векторную диспозицию», и им только и остается, что воплощать ее в жизнь.
– Все уяснил? – поинтересовался рыжеволосый по завершении инструктажа.
Антон кивнул – что здесь непонятно, стой на месте, жди, пока спектакль закончится, и поглядывай по сторонам. Жаль только, что нет возможности одеться потеплее – ветер усилился, и снегопад грозил превратиться в метель не хуже вчерашней.
– Очень хорошо, тогда за дело. – Рыжеволосый потер руки, отчего из его рукава выпал крупный таракан, после чего все трое разошлись по своим местам.
Глава шестая
Занавес поднялся, и открылось убранство большой комнаты, украшенной к Новому году, – всюду гирлянды, мишура, мерцают игрушки на елке, огромный камин, нарисованные на заднике окна. Зазвучала музыка, из-за кулис на сцену выбежали девочки с куклами в руках и мальчишки с саблями.
Поначалу Мишка решил, что это и вправду дети, потом сообразил, что переодетые взрослые.
– Ух ты! – выпалил он и завертел головой, выискивая, где бы сесть.
Ложа, куда его привели, казалась просторной, но больше напоминала забытый склад. Громоздились ящики, грудой были свалены стулья с отломанными ножками, отдельно стояло большое плюшевое кресло.
И только Мишка решил, что можно устроиться в нем, как дверь за его спиной раскрылась.
– Ой… – сказал он, понимая, что сейчас его раскроют и выгонят, а здесь даже спрятаться некуда.
В ложу, опираясь на трость, шагнул высокий, тучный мужчина во фраке, бабочке и рубашке такой белоснежной, что в темноте она выглядела светившейся.
– Бонжур, молодой человек, – сказал он без малейшего удивления. – Я не помешал?
– Э, нет, – буркнул Мишка.
– Превосходно. – Тучный поднес к глазам закрепленные на палочке очки без дужек. – Насколько я понимаю, это место занято? Ведь вы явились сюда прежде меня?
Очень хотелось сказать «да» – если не усесться в кресло, то придется извлекать стул из груды, а там все как на подбор колченогие. Но видно, что обладатель фрака и бабочки на трость опирается не просто так, дышит тяжело, как побегавшая на жаре собака, да и лицо белое, измученное, словно у больного.
– Садитесь, я пристроюсь как-нибудь, – сказал Мишка, отодвигаясь.
– Благодарю вас, молодой человек. – Тучный, хромая и отдуваясь, двинулся к креслу. – Помню, давали «Торжество муз» на стихи Дмитриева, когда блистал несравненный Мочалов, и тогда я, еще юный и неискушенный, вынужден был смотреть спектакль стоя. – Кресло скрипнуло. – Ох, еще раз благодарю…
Один стул, самый верхний, оказался вполне ничего, особенно если сидеть ровно.
Мишка устроился у самого края и принялся глядеть на сцену, где танцоры летали над помостом так, словно вовсе не знали такой штуки, как земное притяжение. Сообразил, что происходит нечто вроде новогодней елки, и всем дарят подарки, вот только вместо Деда Мороза некто в цилиндре и маске.
Трость у него была почти такая же, как у соседа по ложе.
– Великолепно, великолепно… ох, помню, Уланова дебютировала в роли Мари. Феноменально это выглядело, феноменально!
Мишка не знал, кто такая Уланова, но решил, что, наверное, танцовщица из тех, кто давно не выступает.
– А как в Мариинке первый раз ставили этот балет! М-м-м-м! – продолжал болтать сосед. – Невероятно…
Говорил он не для того, чтобы его услышали, нет, он, похоже, не замечал сидящего рядом мальчишку – так порой беседуют сами с собой старики, перебирая в ладонях, точно карты из колоды, яркие эпизоды молодости и зрелости.
Дряхлым обладатель фрака и бабочки не выглядел, но было в нем что-то, наводящее на мысли о глубокой древности.
– Ох, славно-славно… да, это напоминает мне «Ромео и Джульетту» того же Григоровича…
Мишка не слушал, он смотрел…
На сцене злой мальчишка сломал куклу, а затем вместе с приятелями надел маски оскаленных мышей, чтобы подразнить лишившуюся подарка девочку. Исчезли стены и забитая барахлом ложа, весь мир сгинул, осталась только громадная зала, освещенная льющимся в окна лунным светом.
Кружатся снежинки, выросшая елка упирается в потолок, с нее падают, оживая, игрушки…
И схватка, беспощадная, настоящая, хотя с одной стороны – орда серых грызунов, возглавляемая крысой в золотой короне, а с другой – армия игрушечных солдатиков, предводитель которых столь страшен, что на него неприятно смотреть…
И летит через сцену туфля, и волшебство заканчивается, зажигаются лампы под потолком зрительного зала.
– Феноменально, ох, феноменально, – пробормотал сосед, и Мишка вспомнил, кто он и где находится. – Молодой человек, вы обратили внимание, как именно решена финальная сцена?
– Нет…
Ответ получился рассеянным, поскольку он думал о том, что наступил антракт. Что, может быть, именно сейчас нужно выбраться из ложи, отправиться в буфет, куда непременно поведет всех Анна Юрьевна.
Но он же не знает, как устроен театр, где что находится… и может заблудиться!
– А зря! – Голос соседа неожиданно стал властным, в нем появились звенящие командные нотки.
– Э, в смысле? – Мишка повернул голову. – Что вы имеете в виду?
– Всякая вещь, предмет, явление имеют власть над нами и над миром, поскольку мы придаем им значение. – Тучный заговорил иначе, совсем не так как ранее. – Наделяем смыслом. Поверила Мари, что ее подарок на Рождество может ожить – так и случилось…
Исчезло оханье, пропал рассеянный взгляд, в кресле словно оказался другой человек, даже тучность куда-то ушла, осталось лишь белое, висящее в воздухе лицо с черными пустыми глазами.
– Но когда получившая собственную волю сказка пошла совсем не в ту сторону, куда девочка хотела, она вмешалась снова. Разбила очарование, запустив в него банальностью. Швырнув башмак, иными словами!
– З-зачем вы все мне это говорите? – спросил Мишка. – Для чего?
– А потому, молодой человек, что это может тебе помочь. – Тон соседа помягчел, губы растянулись в улыбке. – Ты уступил мне место, и я обязан вернуть тебе сторицей… иначе нельзя.
– Но чем помочь?
– Ты не понимаешь… то, что ты носишь с собой, нужно так или иначе обезвредить. Позволим хозяину этой вещи довести планы до конца – и все, не будет больше чудес и театра. Таким, как он, чудеса не нужны, их интересуют лишь деньги и власть.
Мишка обмер.
Откуда… откуда он знает о золотых часах, что надежно спрятаны в кармане куртки?
Кто этот человек?
– Я что, должен бросить в них ботинком? – спросил он, растерянно моргая. – Объясните! Может быть, я отдам их вам?