По мокрому асфальту катится велосипед. На нем девушка лет шестнадцати в шерстяной клетчатой юбке, бежевом жакете, ботинках с высокой шнуровкой и волосами, забранными в две косички. Веснушки на щеках, скулах и даже шее.
«Какая-то Пеппи Длинныйчулок», – думает Тоша и отводит взгляд от красивых коленок.
Велосипед тормозит возле Тошиной лавки.
– Дяденька, дай закурить, – улыбается девчонка.
– Ты куришь? – почему-то удивляется Тоша, хотя курящих подростков видывал немало.
– Нет, – мотает головой незнакомка.
– Зачем тогда просишь? – еще больше удивляется он.
– Чтобы разговор завязать, – не смущаясь, отвечает девчонка, спрыгивает с велосипеда и плюхается на мокрую лавку рядом с Тошей.
Взгляд карих глаз кажется ему знакомым.
– Мы раньше встречались? – спрашивает он. Тоша хочет поддержать беседу, но плохо это умеет – он всегда неуклюж в таких вопросах. Хотя, казалось бы, рок-музыкант…
– И да, и нет.
– То есть?
– Ты же сын Маргариты Андреевны, да?
– Да.
– Ну а мои родители переехали в этот двор, – она на минуту задумывается, даже пальцы загибает и шепчет цифры, – двенадцать… Нет, тринадцать лет назад. Во-он наш подъезд. – Взмах рукой в направлении соседнего дома.
– То-то я думаю, почему твой взгляд мне показался знакомым.
– Ага. – Она кивает, смешно болтая ногами, будто не девушка, а маленькая девчонка трехлетка, каковой, наверное, и была, когда переехала в этот двор. – Ты – Антон, я знаю, – говорит она. – Меня Мартой зовут.
– Хорошее имя, – говорит Тоша, чтобы что-нибудь сказать.
– Я знаю, – кивает Марта.
– И память хорошая, – продолжает Антон раздавать комплименты, – раз помнишь, что я сын Маргариты Андреевны. – Я же сюда в последние годы очень нечасто приезжаю. Пару раз в год.
– А я тебя хорошо запомнила после одного случая.
– Какого же?
Марта поворачивается к Тоше, перестает дрыгать ногами, смотрит внимательно и говорит вдруг очень серьезно:
– Когда-то давно тебя во дворе чуть не убили…
Тоша вытаращивает глаза и шумно сглатывает.
– Помнишь?
У него хватает сил только кивнуть в ответ.
– Я совсем крохой была. – Марта снова начинает ногами сучить. – Проснулась вдруг посреди ночи, так мне показалось тогда. И очень захотелось к окну подойти. Прямо ужас, как захотелось. Я подошла. Смотрю – ты под окном стоишь, а тебя окружили трое. То, что там и четвертый был, – я почувствовала, хотя из окна разглядеть не могла.
– И?
– И я помогла тебе. Немножечко. Сейчас уж не помню, как именно… – Марта прячет глаза. Все она помнит прекрасно. – Увидела там ту штуку, которую ты создать пытаешься. И помогла. А то они из тебя всю жизнь бы высосали. Уже и высосали почти.
– Это так, – говорит Антон.
Дальше они молчат. Марта старательно отводит взгляд, а Тоша пытается понять, откуда все-таки помнит ее. В каком сне видел раньше? И почему эта незнакомая девушка кажется такой родной? И наконец вспоминает. У Марты тоже взгляд чуть-чуть удивленный, веснушки да две косички. Хотя лицо непохоже, цвет глаз и волос другие. Но это она. Ло.
После этой встречи Ео вообще пропадает. Антон так хочет ему рассказать о Марте, о том, что нашел ее, но Ео нету в «окне», как и «окна» самого. Лишь через три года, Антон снова встречается с Ео. Тоша тоже узнает его по взгляду, как только впервые берет на руки их с Мартой сына.
Юлиана ЛебединскаяВаренье из магнолий
Цветы и мусор
Жизнь перевернулась в день, когда у меня появилась сестра.
И ладно бы она появилась, как у всех нормальных людей – маленькой, пищащей и безобидной. Но нет же! Ей семь лет, и она ходит в ту же школу, что и я.
Ее взяли из приюта. Что родителям взбрело в голову, я не знаю. Ей освободили целую комнату, где раньше у папы кабинет был. Теперь он работает в их с мамой спальне или на кухне. Выползешь ночью воды попить, а там – папа стучит клавишами. Еще и смеется: «Совенок прилетел».
Впрочем, к «Совенку» я уже привыкла. Но комната… Я до семи лет жила в одной комнате с мамой и папой, пока не переехали, а этой – сразу свои апартаменты. С другой стороны, хорошо хоть не в мою спальню ее подселили…
Нет, я, честное слово, пыталась ее полюбить, но елки-палки… Она ведь даже мне не родная! А носятся с ней все, как с золотым слитком. «Алевтина то, Алевтина се, ой, Алисочка, у вас даже имена похожи с сестричкой! Аличка и Алечка. Совенок и Бельчонок». Тьфу.
Ничуть мы не похожи. Ни именами, никак.
Подумаешь, волосы светлые у обеих. Ну светлые, и что дальше? У меня они золотистые, с рыжинкой, а у нее – бесцветные, словно песок, выгоревший на солнце. И висят, как пакля. И глаза у меня ярко-зеленые, говорят – как у кошки. Только папа считает, что как у совы. А у нее – светло-голубые, бледные, прозрачные, и пялятся на тебя эти зенки немигающие исподлобья, страшно до жути. Ночью приснится такое, все простыни перепачкаешь. При этом – мордаха острая какая-то, будто и правда, у белки. Бельчонок, елки-палки.
Как нас можно сравнивать?
Меня в школе все любят… Ладно, любили – предыдущие шесть классов любили, пока это недоразумение не появилось. Теперь надо мной все ржут. Но, в целом, все равно любят. А ее в собственном классе терпеть не могут. Да и как можно любить хмурое, вечно замкнутое на себе существо, которое еще и хнычет по каждому поводу? Хныкать! При одноклассниках! Позорище. А когда не хнычет, ходит и бормочет себе под нос, высматривает что-то по углам и на полу. А как высмотрит – сидит долго на одном месте, таращится в одну точку, возюкает чего-то пальцами на полу. Руки потом грязные. И платье. Пакость.
Вот только кот – предатель! Большой рыжий негодник по имени Бродяга внезапно возлюбил Алевтину. Спит с этим недоразумением по ночам, днем у ног трется. Бродяга, что и сказать. Он и назван так, потому что бродил раньше по двору, пока мама его не поймала, отмыла и оставила у нас жить. Вечно тащит домой всякое. То кота, то недоразумение это детдомовское.
А недоразумение между тем еще и не соображает ничего. Таблицу умножения элементарную запомнить не может, пустоголовая. Вместо букв – каракули какие-то. Я все это еще до школы выучила! И зачем родители такую бестолочь выбрали? Неужели никого поумнее не нашлось?
Но ладно бы родители сами возились с «приобретением». Так нет же! «Совенок, ты должна помогать сестре с учебой», «Алиса, подсказывай сестре в магазине», «Совенок, ты должна защищать сестричку в школе», «Алиса, проверь, плотно ли у сестры пальто застегнуто. И сама застегнись». Тьфу.
Спасибо вам, мама и папа! Теперь все в школе считают, что я такая же чудаковатая нелепость. Что там таблица умножения… Это недоразумение не может запомнить, что сахар в чай надо самостоятельно класть, ей в приюте уже сладкий выдавали! А деньги? Она вообще не понимает, как ими пользоваться. Вот позор был в столовой, когда пришлось ей в который раз объяснять простейшие вещи. При всех! А этим «всем» только дай повод поржать.
– У вас что, в семье сахара никогда не видели?
– И денег, похоже, тоже! Ха-ха-ха!
– Откуда вы выползли, девочки? С Луны свалились или с Марса?
Петросяны одноклеточные. Вам бы такую «сестричку».
Но самый маразм был, когда она у одноклассника бутерброд стянула. С колбасой. И ревела потом, когда «добычу» отобрали. Позорище какое! Как будто ей своей еды с собой не дали.
– Вас, девочки, что, совсем дома не кормят? Гы-гы-гы!
Петр-р-росяны…
В общем, мучаюсь я с ней с сентября. С начала учебного года и, вот, до весны. Скорее бы лето… Хоть немного отдохну от позорища.
Единственный человек, с которым Алевтина сумела найти общий язык, – школьная медсестра. Как-то упало недоразумение и коленку сбило. Отвела ее в медпункт, так она всю большую перемену там просидела – о чем-то общалась с молоденькой медсестрой, такой же белобрысой, как и она сама. Вышла даже не такая угрюмая, как обычно. Но не будешь же ее каждую перемену в медпункт тягать?
Впрочем, есть у меня еще один помощник. Иван из одиннадцатого класса. Он приезжал волонтером в ее приют, а потом взял над ней негласное шефство и в школе. И у него как-то получше выходит с нею управляться. И хныкать она у него мигом перестает, и задачки понимает быстрее, и даже улыбается иногда. И почему его родители ее не удочерили?!
А ведь в следующем году его в школе не будет… Останется только медпункт.
Эх.
Дзы-ы-ы-нь!
Пора забирать недоразумение из класса…
Родных маму с папой Алевтина помнила плохо. Два размытых пятна перед глазами. Видишь их – и хочется и смеяться, и плакать одновременно.
В приют ее отдали в четыре годика. Алевтина не знала, почему. Вроде бы случилось что-то плохое. Кажется, было больно, и она долго плакала. А потом – очень долго ждала. Ждала маму и папу. Верила, что они вернутся и ее заберут. Рисовала картинки, где они снова вместе. Придумывала истории о том, как они ее любят. Как играют с ней, ведут в парк, на качели… Как поют песенку на ночь. Ну и ладно, что с ними тоже иногда хотелось плакать, все равно, пусть вернутся и заберут ее. Она их больше никогда не расстроит, не сделает ничего плохого, только пусть вернутся…
Целый год пролетел, как в тумане. Все дни были похожи один на другой. Встать, покушать невкусное, поиграть в скучные игры с воспитателем, повырезать чего-то из бумаги… Алевтина так и не завела себе ни одного друга. Здесь вообще мало кто дружил, хотя и жили все в куче и играли вместе. Вот раньше, возле дома в песочке – там было весело. Даже если кому-то лопаткой по лбу – все равно дружили.
Здесь – не было друзей. Здесь на тебя смотрели, как будто подозревали в чем-то нехорошем. И могли конфетку утянуть из-под матраса. И толкнуть больно, и насмеяться…
Впрочем, одного друга Алевтина себе нашла. Хоть и был он не совсем настоящий – просто тень на стене возле кроватки. У тени был острый колпак, как у клоуна, и она обнимала девочку, когда никто не видел. И успокаивала. Алевтина шепотом рассказывала ей о своих бедах, а тень в ответ гудела непонятно: «Ё-ё-ё-ёт!» И почему-то становилось легче. Она никому не рассказывала о тени. Сама тень ее об этом попросила. Без слов.