Кроме друга-тени появилось кое-что еще необычное. Странные пятна – черные, блестящие. Словно небольшие лужи. И на улице, и в комнате. Они пугали и притягивали. Но когда Алевтина спросила о них, дети засмеялись, а воспитатель насторожилась. И сказала, что никаких луж нет. А дети еще долго смеялись и пальцами на нее показывали. Пока воспитатель на них не крикнула. С тех пор Алевтина молчала и о лужах тоже.
Пока в приюте не появились Жан и Мишка.
Им было по пять лет, как и ей уже. Они были такие разные и такие похожие. Один темноглазый и темноволосый, другой – светлоглазый и рыжий. Оба мало говорили, как и сама Алевтина, но хорошо понимали друг друга. Алевтина тоже быстро научилась их понимать.
Тогда же в приют стал приходить Ваня. Он был взрослым – аж девятиклассником – добрым и хорошим, хотя и ходил всегда в черной одежде. Он заступался за Алевтину, когда старшие девчонки обидеть хотели.
С ним она быстро подружилась.
С Мишкой и Жаном – тоже. Чуть ли не с первых дней. И они рассказали ей о лужах. Ваня научил, что с ними делать. А Жан с Мишкой уже это умели.
Умели делать хорошее из плохого.
Родители, как всегда, порадовали! Просто вот по самые уши осчастливили!
Собрались в субботу с Олькой и Кариной в ботанический сад – на магнолии посмотреть, люблю я эти цветы, огромные, необычные, красотища! Ну и не только посмотреть – вообще погулять, газировки попить на природе, пообщаться о том о сем… В школе на переменках особо и некогда с подружками поговорить – только соберешь тетради-учебники, перейдешь из класса в класс, уже и новый урок. А еще надо к сестре заскочить, проверить, не вычудила ли снова чего. А потом – домой ее оттащить. А дома – уроки сделать. И не только свои – еще и сестре помочь.
Думала, хоть на выходных отдохну, так нет же:
– Совенок, возьми с собой сестру, ей полезно будет прогуляться, подышать воздухом. Магнолии опять же увидит!
Ага, полезно ей! А обо мне кто-нибудь подумал? А впрочем, да, подумал…
– Застегни курточку. И шарфик не забудь.
– Мам, да там же жарища!
– Возьми шифоновый шарф, он легкий.
Как же ж надоела! Мне двенадцать лет, а она кудахтает надо мной, будто над маленькой. Мало ей Алевтины, думала, хоть в этом легче станет – переключит заботу на более мелкую, так нет же… Ей сколько ни дай детей, над каждым накудахтает от души.
Еще и девчонки с ходу скривились при виде Алевтины.
– А ей обязательно с нами идти? – протянула Карина, едва нас увидела.
– Я думала, мы дотемна погуляем, – наморщила нос Оля, тряхнула светлой челкой, – а ты с малявкой. Вы с ней, я погляжу, вообще неразлучны.
– Да не обращайте на нее внимания, – прошипела я, чувствуя, что краснею, вспоминая мамино: «До темноты чтобы вернулись». – Представьте, что со мной, ну… большая кукла говорящая. – Я покосилась на сестру, как всегда, насупленную и молчаливую. – Или – неговорящая даже. И погуляем мы, сколько захотим. Она же со мной, что с ней случится.
– Ага, – хмыкнула Карина, поправляя длинный черный хвост, – помню я, как мы зимой на горках погуляли…
– Я не виновата, что она тогда в сугроб угодила и лоб ушибла. Послушайте, она все-таки не кукла, она понимает все, о чем мы говорим. Прикиньте, да? И может обидеться, наверное.
– И разреветься, – вздохнула Оля. – Ладно. Давайте о другом. Вчера эта училка…
Но слушала я вполуха. Алевтина опять углядела что-то на асфальте и попыталась немедля на него усесться. Потом она увидела что-то на заборе, еле от него отлепили. Потом она немного похныкала, но, к счастью, мы уже дошли до магнолий, и она радостно вытаращила на них бледные зенки. Какое-то время можно было спокойно перемыть кости училке и паре одноклассников, которые умудрились втюхаться в одну девчонку из параллельного класса.
О том, что в одного из них, Алешку, влюбилась еще и Карина, все деликатно промолчали. Но кости ему мыли с особым старанием.
– Обезьяна он долговязая!
– Ага. И зубрилка. На каждом уроке все-то он знает!
– Только и умеет, что зубрить. И мяч в корзинку швырять. Скачет по залу, как… обезьяна!
Впрочем, если честно, я Алешку обезьяной совсем не считала. И вообще, он неплохой и симпатичный. Вчера вдруг принес мне пару детских сережек с котиками и такой же кулон на шнурке.
– У тебя же сестра младшая, – говорит, – а моя такого уже не носит.
Его сестра всего лишь на год нас младше, но по ней и не скажешь. Выглядит ровесницей, ведет себя соответственно. Везуха Алешке.
А сережки эти с кулоном сейчас как раз на Алевтине. Яркие, розовые, Алевтина с ними заметнее. Алевтина… Где Алевтина?
Я отчаянно завертела головой. Сестры нигде не было. Что за…
– Ты слушаешь вообще? – окрикнула меня Карина. – Вон твоя малявка, по магнолиям скачет.
Ну елки-палки, только что ведь рядом была! А уже через заборчик перелезла, и к – деревьям. Вообще-то этого делать нельзя. Так мама с папой всегда говорили. Магнолии – деревья нежные, несмотря на то, что большие и толстые. Их не так много до нашего времени дожило, и обращаться с ними надо бережно. Например, не лазить по ним, не обрывать цветы, листья. Но Алевтина вроде бы и не обрывала ничего. Стояла рядом с огромным – с ее голову – бело-розовым цветком и водила руками, как обычно. Иногда подпрыгивала. Ну хоть не в пыли ковыряется.
Хм. А красиво же зрелище… Большущий нежный цветок, Алька улыбается в кои-то веки, ветер шевелит пшеничного цвета волосы. Сама не зная зачем, я достала смартфон и сфоткала сестру с магнолией между ладошками.
Карина у меня за спиной застонала.
– Ладно, – буркнула я, – что ты там говорила? Ой, нет!
Мгновение слабости и мимимишности развеялось в прах. Недоразумение таки полезло на дерево. Я рванулась к сестре.
– Да ничего с ней не случится, угомонись ты уже. – Оля за спиной натянуто засмеялась, послышался раздраженный вздох Карины. – Можешь хоть минуту с нами пообщаться спокойно, мамаша ты наша?
– Да я просто… Родители…
Алевтина шмякнулась с ветки и заревела.
Елки-зеленые-колючие, ну где же справедливость?! За что мне все это? Кто-нибудь, помогите, спасите, дайте свободу, как раньше, без нее. Хорошо же было…
Я обреченно побежала к сестре.
Перешагнула через заборчик – стремительно и… не слишком удачно. Нога в кроссовке зацепилась за клятый забор, я потеряла равновесие, в лицо влетела ветка от магнолии и…
Темнота.
Лужи были!
Они – настоящие!
Просто видят их не все. И Алевтина – не ненормальная. А напротив – очень даже особенная. Потому что видит лужи.
Это все ей Ваня объяснил. А Жан с Мишкой важно кивали каждому его слову. Воспитатели с радостью перепоручали троицу друзей Ивану, поскольку сами плохо их понимали – неразговорчивых и слишком уж не по-детски сосредоточенных.
А с Ванькой они даже смеялись иногда.
– Смотри, – говорил он Алевтине, показывая на черную кляксу во дворике приюта, – здесь вчера ваша воспитательница молоденькая поссорилась с другом. По телефону. Она разозлилась, накричала на него.
– И на нас потом тоже накричала, – тихо проговорила Алевтина. – А как ты это знаешь?
– Потому что она оставила след. Вот эту кляксу.
– Плохая клякса! – заключила Алевтина.
– Если ее не убрать, она будет притягивать к себе такие же обиды и плохое настроение. Каждый, кто пройдет мимо, почувствует себя расстроенным. Будет злиться по пустякам. И тем самым – кормить кляксу. Она будет расти все больше и больше…
– У-у-уо-о-ой-й-й, – Алевтина расплакалась.
Жан с Мишей тут же обняли ее с обеих сторон, стали гладить по волосам и рукам. Но Ваня встряхнул малышку за плечи и посмотрел в глаза.
– Слезами тут не поможешь. Кляксу можно убрать. Хочешь, расскажу как?
Алевтина закивала, старательно вытирая слезы.
И Ваня рассказал. Вернее – показал.
Он провел над кляксой серебристым прутиком, клякса зашипела, словно молоко на плите, и заиграла радужными красками. Потом дети увидели в радужном облачке воспитательницу Ирину с телефоном в руке и со слезами на глазах. А потом вдруг картинка сменилась. Они увидели Ваню в толпе других людей. Все кричали, прыгали и смеялись. Рядом с Ваней была девушка с густыми черными волосами, она тоже смеялась и прыгала. И грохотала музыка! Чей-то голос пел что-то о вершине, о дороге – было непонятно, но очень красиво. Захватывающе! Алевтина сама не заметила, как наклоняется к радужной картинке все ближе, глядя на нее во все глаза. И не замечая уже ничего другого вокруг.
Кто-то снова встряхнул ее за плечи.
Картинка исчезла.
– Это мы с хорошей подругой были на рок-концерте. Теперь каждый, кто здесь пройдет, почувствует ту радость, то ощущение полета, которое чувствовали мы на концерте. Вместо обид и злости.
– Ура! – Алевтина подпрыгнула от радости.
– Что вы с ней сделали? – спросила потом у Ивана та самая поссорившаяся с другом воспитатель. – Еще не видела, чтобы она так смеялась.
И Ваня начал их учить, как бороться с кляксами. Он приносил с собой серебряные пруты, дети тем временем замечали новые лужи, пытались сами понять, кто их оставил. Потом кто-то из малышей аккуратно «оживлял» черную бяку, делал ее радужной, а Ваня заменял плохое воспоминание на новое, хорошее.
Пруты он своим подопечным не оставлял. Говорил: опасно пока самим. Да и, если честно, Алевтина не смогла бы вот так ярко вспомнить радость из прошлого. Разве что – придумать.
Ваня говорил, что и придуманное годится – лишь бы оно было светлое, и ты сама в него верила. Но прута все равно не давал.
Даже когда Алевтине исполнилось шесть лет. А потом – и целых шесть с половиной.
Как же можно просто ходить и смотреть на эти кляксы гадкие? Ваня ведь не каждый день приходит. И даже не через день – раз в неделю. Иногда – два. Но за один раз все кляксы убрать не получается. А пока он вернется – новых добавится.
Эх, если бы она могла сама!