ще не было бы этих умений, если бы я не угодил однажды куда не следует. Понимаешь, в чем дело…
– Ничего не понимаю. Поехали.
Мы зашли в метро, пока спускались по эскалатору, ждали поезда и ехали, Катя с Иваном не переставали нести какую-то чушь. Хотя и я была не лучше…
– Понимаешь, в чем дело, – продолжил Ваня, – мы оба заметили на твоей кукле некие следы. Они действительно ведут к моим воспитанникам, которых ты хочешь увидеть.
– И еще к чему-то. Не очень хорошему. К чему-то, куда не каждому есть дорога.
– И еще, с тех пор как мы ее увидели, нас обоих не покидает странное ощущение…
– Как будто вы ее уже видели? – встрепенулась я.
– Как будто мы забыли что-то, что видели раньше, – пропела слащавым голосом Катя.
Как же он меня раздражал.
– Сестру мою! – не выдержала я. – Названую. Ее никто не помнит, кроме меня. Думаете, я крышей поехала?
– Не знаю. Может, и нет, – задумчиво протянул Ваня.
– Вот спасибо!
– Ваня лишь хочет сказать, что в жизни бывает всякое. И, возможно, твоя сестра где-то тебя ждет.
– Мне порой кажется, что я и вправду с ума схожу. Что я все придумала. А на самом деле не было никакой сестры, только дурацкая нелепая кукла. Иногда и сама с трудом ее вспоминаю. А сегодня она мне приснилась…
И в шумном вагоне метро, стоя у двери с парой едва знакомых людей, я рассказала о том, о чем вообще боялась с кем-либо говорить. Рассказала все об Алевтине. И о том, как не любила ее, и о том, как потеряла. О том, что сестра была словно не от мира сего и часто позорила меня, и о том, что я согласна на все, лишь бы ее вернуть.
Я готова была к тому, что оба выскочат из вагона на первой же станции, но они лишь задумчиво смотрели на меня.
– Судя по тому, что ты говоришь, твоя Алевтина видела радуги. Только убирала их как-то по-своему…
– Я вроде бы помню ее, словно сквозь пелену густого тумана. – Катя прищурилась, будто и вправду всматривалась в туман. – Вроде и вижу лицо, но никак не могу рассмотреть черты.
– Она приходила к тебе в медпункт. Однажды, – печально сказала я. – Думаете ее можно вернуть? Оживить?
– Надо показать куклу моим Жану и Мишке. Они тоже видят радуги, и на кукле их следы. Возможно, заметят что-то, чего мы не замечаем.
– А что это за радуги? – Я уже понимала, что речь не о разноцветном коромысле после дождя.
– Это следы на земле, которые люди оставляют плохими поступками и словами. Сначала они – черные, потом становятся радужными. Катя очень хорошо умеет их убирать, я же справляюсь только с самыми маленькими и безопасными.
– И Алевтина их видела? И убирала? – Сколько раз я злилась на сестру за то, что возилась на земле с чем-то только ей понятным.
Считала свиньей и ненормальной. Если бы я знала…
– Похоже, что да. – Ваня пальцами сжал виски и наморщил лоб. – Не помню.
Поезд приехал на нашу станцию.
Приют был симпатичным. Двухэтажное здание, стоящее буквой «П», чистый зеленый дворик с качелями и горками.
Мы сели в небольшой беседке. Молодая воспитатель привела к нам двух детишек лет шести – темноволосого Жана и светленького Мишку.
– А. Что. Мы. Будем. Сегодня. Делать? – старательно выговорил черноволосый Жан.
– Будем играть в куклы! – радостно наклонилась к нему Катя и кивнула мне. Доставай, мол.
– Мы. Что. Девочки?
– Нет, – улыбнулся Ваня. – Но, возможно, с помощью этой игры мы сможем помочь одной девочке. Согласны?
– Хо-ро-шо-о. Да-ва-ай, – протянул второй мальчонка, Миша.
Казалось, что каждое слово им давалось с трудом.
Я достала куклу, и мальчишки, секунду назад скучающие, внимательно на нее уставились. Они осторожно ее трогали, переворачивали, заглядывали в грубо нарисованные глаза. Потом посмотрели в глаза друг другу.
И наконец Миша сказал:
– А-лев-ти-на.
А Жан добавил совсем уже странное:
– Это. Справедливо.
Цветы и Справедливость
Она никогда не задумывалась, почему люди усыновляют детей. Хотела ли, чтобы удочерили ее? Алевтина не знала… Она хотела, чтобы вернулись ее мама и папа. Вот в этом была уверена на тысячу процентов!
Любила ли она новых маму и папу? Они хорошие, это совершенно верно. Но они будто бы жили за стенкой изо льда. Тонкой, но очень-очень крепкой. Иногда Алевтине хотелось протянуть руки, обнять… И она даже обнимала их, маму Таню и папу Сергея. Но они все равно оставались за коркой льда.
Так было, пока Алевтина не упала в ботсаду.
Теперь на весь мир она смотрела не сквозь корку льда, а сквозь тончайшие бело-розовые лепестки магнолий. Они окутывали ее легким туманом, показывали многое, хотя и не выпускали из своих объятий.
Она увидела маму Таню – молодую, красивую, с длинным хвостом каштановых волос, в джинсах и темно-зеленой рубашке. Она увидела, как сильно эта женщина хотела помочь… нет, не всему миру. Она понимала, что это невозможно. Хоть кому-нибудь. Она никогда не выбрасывала вещи, из которых выросла маленькая дочка. И уж тем более не пыталась их продать. Всегда относила в детские дома. А перед этим тщательно стирала их и, если надо, зашивала, подновляла.
– Детский дом – это не свалка, – говорила она в ответ на ворчание подруг или свекрови: чего, мол, возиться? – Дети не должны получать в подарок тряпье.
Но одними вещами детей не осчастливишь. Мама Таня понимала, что этого – мало. Больше всего дети мечтают о доме. О семье. И они с папой Сергеем решились. Они долго ходили по разным кабинетам, собирали какие-то бумажки, пока им наконец не разрешили забрать ее, Алевтину.
Они полюбили ее, прежде чем увидели.
Алевтина сейчас очень четко видела эту любовь – она струилась бело-розовыми туманными ручейками сквозь лепестки магнолий. Текла к ней в солнечных лучах. Грела руки, грела сердце.
Еще она видела Мишу с Жаном. Наблюдала за друзьями из дивного магнолиевого сада, совсем не похожего на тот, где еще недавно были с сестрой. Видела, как они скучают по ней. И волнуются за нее. Как убирают кляксы. А здесь даже клякс нет… Она тоже скучала по друзьям-мальчишкам. И очень хотела бы еще хоть раз к ним вернуться, поиграть вместе…
Но все же чаще Алевтина смотрела на маму Таню. Смотрела и хотела дотянуться, обнять наконец по-настоящему. Но не могла. Магнолии не отпускали. С ними было тепло и радостно, и, кажется, впервые в жизни Алевтина чувствовала себя так спокойно, но все же очень хотелось найти выход. А она видела только вход. Тот, через который попала сюда. Но выйти через него нельзя, только зайти. А для выхода нужен кто-то другой. И все, что могла Алевтина, держать вход открытым. Пока он открыт, она может смотреть на маму.
Алевтине очень хотелось к маме. И уже не только к той, давно забытой. А к маме Тане, полюбившей ее, еще не увидев.
А с мамой Таней теперь было что-то не так. Ее словно окутала серо-черная дымка. Невидимая клякса. А под ней – как будто бы и мама Таня, и не мама Таня одновременно.
И она совсем-совсем не замечала Алевтину. Даже не вспоминала о ней.
Тот, кто был раньше лишь тенью, появился, как всегда, незаметно. Высокий, в плаще и смешном колпаке. Хозяин Сада Магнолий.
– Я вижу кляксу. На маме, – сказала ему Алевтина. – Она делает ее другой. Я хочу стереть эту кляксу. Я могу! Но не получается дотянуться… Разве это правильно?
– Нё правильно. Но справедливо.
– Попробуй тебя пойми. Ты говоришь все время непонятно. Как это – «не правильно, но справедливо»? Так не бывает!
Тот, кто называл себя Справедливостью, задумался на миг.
– Бываёт, – сказал он.
– Я хочу помочь маме, – вздохнула Алевтина.
– Я тожё, – ответил Справедливость.
Магнолии заслонили все на свете. Я шла по магнолиям, я дышала магнолиями, я видела перед собой только магнолии, куда бы ни посмотрела…
…Я не могла поверить, что решилась.
– Твоя сестра в таком месте… мы называем их карманами пустоты… – Катин напевный голос больше не раздражал, наоборот, хотелось слушать и слушать его, лишь бы узнать наконец что-нибудь об Алевтине. – Хотя, кажется, этот не похож на остальные.
Из детдома мы приехали в ботсад, где Катя с Ваней долго ходили вокруг дерева, с которого упала сестра. И под которым я сама грохнулась. Ходили и размахивали забавными серебристыми метелками.
– Как туда попасть?
– Ваня был там. Он сумеет открыть тебе туннель, а я позабочусь, чтобы ты по дороге не влипла ни в какую радугу.
– Ничего не поняла, но согласна попробовать.
…Магнолии. Белоснежные, белые с лиловым, розовые, ничего вокруг, кроме магнолий. Это не похоже на обещанную «пустоту», впрочем, если не считать вездесущих магнолий, здесь и правда пусто…
… – Ты должна понимать, оттуда можно и не вернуться. – Катя смотрела в глаза.
– А вы… не пойдете со мной?
– Я не могу, – тряхнул головой Ваня. – Я уж точно не вернусь. Я в прошлый раз там пробыл слишком долго. Катя с подругой еле меня вытащили.
– Было дело, – улыбнулась Катя. – Но есть и хорошие новости. Ваня, ты чувствуешь это? Нам не придется возиться с туннелем, он хорошо замаскирован, но открыт и чист. Как будто ждет чего-то.
– Или – кого-то, – пробормотал Ваня, вглядываясь в никуда.
– Меня? – обреченно спросила я. – А я могу хотя бы с мамой попрощаться?
Катя прислушалась к пустоте.
– Туннель будет здесь до рассвета. Это точно. Дальше – сказать не могу.
– Понятно. Я быстро. Домой и обратно. Вы подождете меня?..
…На белоснежные лепестки упала тень. Кто-то длинный в дурацком остром колпаке стоял, похоже, у меня за спиной. Я обернулась, но никого не увидела. А тень падала уже с другой стороны. Я вертелась как юла, но так и не могла понять, чья это тень. А потом лепестки магнолий полетели безумным снегопадом, и я вообще перестала что-либо видеть…
…Дома я смотрела на маму, на ее красивый шелковый халат, на идеально уложенную короткую прическу… Смотрела и никак не могла понять, куда делась та, другая, похожая на девочку-подростка, ходившая с задорным хвостиком и в мягких домашних штанах и футболке? Та, которая двадцать раз проверяла, застегнута ли я, не забыла ли бутерброд. Та, которая всегда расспрашивала, как прошел день, и желала спокойной ночи. Вместе с папой, между прочим. А его я после падения вообще не вижу. Он работает дома, но почти не выползает из кабинета. Только покурить выходит или в туалет. Ест и то за компьютером.