Я отшатнулась. Бросилась бежать. Елки-чертовки, мамочки! Впервые с исчезновения Бельчонка мне стало по-настоящему страшно. До этого все случившееся упорно казалось дурным сном, и чем дальше – тем дурнее и нелепей. Но сейчас… Я до ужаса боялась этих пустых черных глаз.
Так вот о какой пустоте говорил Ваня? Нет, он, кажется, ничего не говорил о таком… Бегом. Бежать. Ай! Я снова рухнула куда-то вниз и обнаружила себя валяющейся в огромной яме с высокими серыми стенами. А над выходом из ямы, закрывая небо, стаей кружили пустоглазые.
– Мамочки, – пропищала я и в отчаянии скомкала в шар все оставшиеся лепестки магнолий.
Почти все. Один, большой и бело-розовый, упал на землю.
Я вскочила, подпрыгнула и швырнула шар из лепестков в пустоглазых существ. Шар долетел. Но они даже его не заметили! Они медленно кружили надо мной, спускаясь все ниже.
И ниже.
И ниже.
Я смотрела в бездонные черные глаза и уже не боялась. А чего бояться-то? Ничего страшного нет. Ничего вокруг нет. Нет этой ямы, нет меня, нет летучих мышей, похожих на распластанных лабрадоров. Что такое лабрадор? Что такое мышь?
А я? что – я? где я? неважно. хорошо. просто хорошо. и спокойно. безмятежно. легко. и пусто. я здесь. останусь. я нигде. меня нет. правильно. я пустота. я совершенна. я навсегда. я…
Я нащупала ладонью что-то прохладное и приятное. Сжала в пальцах, поднесла к глазам. Долго смотрела на бело-розовое пятно. Выбросить, забыть, прочь. Вернуться назад, где легко и пусто. Но пятно не давало покоя, не отпускало. Это какой-то цветок. Какой, для чего?
Мысли мелькали в голове белками. Никак не удавалось ухватить хоть одну за хвост. Белки. Что такое белки?
Бельчонок! Я должна спасти Бельчонка! Я должна сварить варенье из магнолий! Я должна выбраться из треклятой ямы!
Я вскочила на ноги. Огляделась. Обнаружила неподалеку куклу-Алевтину. Подняла. Посмотрела наверх. М-да. Как же тут выберешься, когда высоко, нет никакой веревки, а еще эти кружат над головой?
И магнолии на них не действуют. Только зря перевела последние цветки. И все же я выставила перед собой единственный, еще оставшийся лепесток.
Парочка пустоглазых висела уже совсем низко, подпрыгну – и коснусь рукой. И вдруг яркая рыжая молния промелькнула среди серой стаи. Ударилась о землю, подпрыгнула снова и снова, разгоняя нависших мышей.
Шар!
Мой рыжий пушистый шар вернулся! И, кажется, даже стал чуть больше.
Он налетел на меня с размаху, едва не сбив с ног. Сделал круг по яме и налетел снова.
– Эй, ты что, убить меня решил? Я-то думала, на помощь пришел, а ты…
Шар подлетел ко мне и ткнулся в грудь, в руки, на этот раз гораздо мягче. И до меня дошло. Он хочет, чтобы я его оседлала!
Я засунула куклу и лепесток за пазуху и изо всех сил вцепилась руками в шар. В тот же миг он взмыл в воздух, разбросав по пути пустоглазых мышей. Их крылья и лапы хлестали меня по лицу и рукам, на ощупь они были словно холодные скользкие рыбы. Фу.
Мы с шаром пушечным ядром вылетели из ямы, пролетели над серым пустырем, над недавними зелеными кустами и свалились неподалеку от коварных магнолий.
Свободный от моей хватки, шар радостно пискнул, сверкнул глазами и немедля унесся прочь.
А в двух шагах от меня, на большом валуне сидел Справедливость.
Я встала и отряхнулась.
– Я растратила все лепестки! Мне не из чего варить варенье. И я не знаю, как его варить, колпак ты нелепый!
За его спиной шелестели магнолии…
Сегодня магнолии шумели совсем по-особенному. Если раньше они просто показывали ей картинки, то сейчас Алевтина могла четко различить слова.
Свое имя.
Имя сестры.
Имя Справедливости.
Какие-то совсем непонятные слова и фразы.
Она хотела посмотреть на маму Таню, но цветы магнолий сегодня закрыли собой все. Она подошла ко входу – проверить, не закрылся ли. И он таки закрылся! Не осталось больше туннеля, по которому хоть и нельзя было выйти, но зато еще можно было зайти.
А магнолии шумели и шумели все сильнее.
Алевтина в отчаянии смотрела на бывший вход. Как же так? Никто не войдет? Никого она больше не увидит?
Она протянула руку. Там, где раньше был туннель входа, сейчас красовался огромный – нереально-большущий – ярко-розовый цветок.
Шепот вокруг нее нарастал и нарастал. И снова казался другим. Теперь почему-то – дружеским и теплым.
Алевтина коснулась большого цветка. Прохладный и очень приятный. И пальцы сквозь него проходят. А раньше сквозь магнолии можно было только смотреть, но не ходить.
Значит ли это, что…
Алевтина шагнула в цветок. И успела заметить, что на розовом лепестке нарисован черный кот. А потом ее поглотило бело-розовое безмолвие…
– Интёрёсно, – Справедливость наконец удостоил меня взглядом, – и на что потратила лёпёстки?
– Половину, чтобы спасти засохшее дерево у тебя в саду. Ты совсем не следишь за садом, как я посмотрю! Потом еще часть – чтобы спасти летающий шар, который меня сюда сейчас и принес. И последние – чтобы отбиться от пустоглазых тварей! Хотя им на лепестки было начхать. Как ты вообще допускаешь, чтобы у тебя здесь жило что-то подобное?
Он молча смотрел на меня, будто изучая забавную букашку. Я ждала ответа, но отвечать, похоже, мне никто не собирался.
– У меня остался всего один лепесток! – топнула я ногой. – Как мне варить варенье?
– Ты потратила лёпёстки, созданныё для сёстры, чтобы спасти дёрёво, шар и сёбя. Сама так рёшила. А потом жалуёшься? Ты забавная. Иди домой. Я тёбя нё дёржу.
– И ты еще себя справедливостью называешь? – прошипела я. – И мир свой справедливым считаешь? Неудивительно, что ты здесь торчишь, а не там, где и правда нужна справедливость!
– В том и бёда. В мирё людском мёня почти и нё осталось. Нё нужён людям. Ни я, ни братья. Вы забыли нас, мы забываём, что мы ёсть.
– Так вас много, значит? И сколько же?
– Сколько и вас. Тёх из вас, кому ёщё нужны.
– Чушь какая-то. Вот прямо такой ужасный мир людей, да? Неужели там совсем ничего справедливого нет?
Справедливость задумался.
– Кошки. И собаки. Они справедливы.
Он развернулся, готовый уходить.
– Неправда, – прошептала я, облокачиваясь на валун, где он недавно сидел. – Моя мама всегда старалась быть справедливой. Она помогала другим. И заботилась обо мне и о папе. А потом и об Алевтине. И о Бродяге, конечно же. Она его осенью из лужи вытащила еле живого. А сейчас в какую-то пародию на себя превратилась! Кота даже кормить забывает. Не знаю, как у нее такой вообще мог появиться кот. И все потому, что ты… – Я замолчала.
Не он. Это я отчаянно хотела, чтобы Алевтина навсегда исчезла. Да нет, не исчезла – совсем не появлялась в нашей жизни. Но с теми мамой и папой, которые у меня были, она все равно бы появилась. А если не она – так кто-то другой. Может, это была бы не сестра, а брат. Может, не семилетка, а младенец совсем. Или вообще – стая бездомных кошек.
А я бы все равно злилась, что кого-то она смеет любить больше, чем меня. Что мой привычный мирок изменился. Не понимая главного…
Я подняла взгляд на Справедливость. Он стоял и смотрел на меня молча. У меня тоже слова застряли в горле.
– Я… Я не вернусь домой без сестры.
Он кивнул. И ушел.
Я сидела на валуне, недалеко от магнолий, прижимая к груди куклу и единственный оставшийся лепесток. И больше уже не пыталась сдерживать слез. Я так хотела вернуть прежнюю маму, прежнего папу. Вернуть Бельчонка! Но, похоже, сделала только хуже. Справедливость вышвырнет меня отсюда назад, в тот мир, к тем родителям, которых я заслужила.
Я сидела и ревела, как последняя дура, как первоклассница какая-нибудь. И вдруг под рукой что-то шевельнулось. Что-то мягкое и пушистое. Шар вернулся? Под руками пискнуло.
– Алиса, ты плачешь?
– Я…
Я смотрела в удивленное лицо сестры. Кукла исчезла, диковинный сад Справедливости исчез. Мы сидели в самом обычном ботсаду, под тем же деревом, где недавно обе упали. И, кажется, было утро. Рассвет.
– Бельчонок. Ты вернулась?
Она сосредоточенно кивнула. Изумленно осмотрелась по сторонам.
– Кажется, вернулась, – пробормотала неуверенно.
Я поспешно вытерла слезы, покосилась на цветущую магнолию над нами. А Катя с Ваней, похоже, ушли. Впрочем, неудивительно. Не торчать же им всю ночь в саду.
– Надо же. А я ведь так и не сварила варенье из магнолий. Хотя… Может, он сказал «творенье», а не «варенье»? Или вообще что-то другое сказал. Его ж разве разберешь с этим ёканьем. Ты, – я заглянула сестре в глаза, – ты ведь тоже его видела, да?
– Да. Он добрый.
– Да уж, очень, – фыркнула я.
– А еще – наша мама. – Бельчонок нахмурила лоб. – С ней случилось что-то плохое. Над ней клякса черная. Я видела.
– Я тоже. Но теперь все будет хорошо, Бельчонок. – Я обняла сестру.
Мама открыла нам дверь, и у меня упало сердце. Все тот же шелковый красный халат. Все та же чужая прическа, холодный взгляд. И судя по ору – голодный Бродяга на кухне. А главное – никакой радости в глазах при виде Алевтины.
– Ты где была всю ночь? Ты кого к нам притащ…
Алевтина бросилась к ней, вскарабкалась на руки и принялась размахивать ладошками над маминой головой. И я, словно наяву, увидела черную кляксу, о которой говорила сестра. Увидела, как Бельчонок отчаянно борется с ней маленькими ручонками, как клякса бледнеет…
У меня потемнело в глазах. Все исчезло, я снова падала в пустоту.
– Алиса! Тебе нехорошо? Девочка моя…
Я открыла глаза. Я лежала в коридоре, а надо мной склонилась мама. Она была все в том же красном халате, но смотрела совсем по-другому, и волосы взъерошенные, длинные, такие родные. И в глазах страх дикий, а вместе с ним и радость…
– Мама! – Я бросилась к ней на шею.
– Господи, девочки, как вы нас напугали! – Мама сгребла нас с Алевтиной в объятия. – Где вы были всю ночь? Ты примчалась вчера вечером, съела бутерброд и умчалась снова. Сказала, что заберешь Бельчонка со двора…